Цветы барбариса - Стелла Майорова

Рванул молнию, сдернул куртку.

— Отвали от меня! — хрипела.

Свитер потянул вверх. Ее рука врезалась мне в ухо, в грудь. Больно. Но плевать. Стащил.

Волосы облепили ее лицо, как провода. Наэлектризованные, спутанные.

Она все еще отчаянно сопротивлялась. Кричала. Пиналась.

Я толчком прижал ее к стене. Грудью. Телом. Как капот опускают на место: с усилием, с щелчком.

Поймал запястья.

— Хорош, — выдохнул, с усмешкой.

Ее это сорвало и она пнула меня в бедро.

— Что такое, Барбариска? — я почти смеялся.

Дыхание ее срывалось, грудь подрагивала, глаза горели. Злющая. Красивая. Настоящая. Она бесилась, потому что взболтнула лишнего. Я прижался лбом к ее лбу, уже влажному от испарины.

Она отбивалась от меня так дико, что вся вспотела.

Провел пальцами по волосам, сгреб их с лица.

— Ты угомонишься?

Схватил ее губы своими. Она упрямо отвернулась.

Просовываю руки между нашими телами. Мои джинсы все еще были на ней. Я щелкнул ремень. Молния пошла вниз. Она дергалась, сбивая мои пальцы. Но я уже сел на корточки, сдирая штанины, стягивая вместе с ними дурацкие бутсы.

Встал, схватил ее на руки и придавил к стене лопатками. Легкая как обгоревший капрон. Я бы мог удержать ее одной левой.

Колени сжались на моей талии. Но все еще боролась, пытаясь вырвать руки.

— Футболка так-то тоже моя, — усмехнулся.

— Ты нормальный вообще?! — заорала мне в лицо. Глаза яростные. Влажные. Волосы прилипли к щекам. Бешеная. Охрененная. И, кажется, сегодня моя.

— Вещи по почте собиралась выслать?

Я рассматривал ее губы. Разомкнуты. Красные. Сухие.

— Жалко что ли? — она сузила глаза и капризно дернулась.

Я не удержал ее и выпустил из рук.

Она почти сорвалась, но я в два шага догнал ее, схватил со спины и вернул к стене. Прижал грудью. Плотно. Без воздуха.

— Не будешь любить, значит? — я шептал ей в шею. Ее запах как озон после сварки. Сладкий, горький, живой.

— Что ты себе придумал?.. — Попыталась дернуться. Я уже вгрызался в шею. Губами, зубами. Оставлял следы. Ее тело билось, как заглохший мотор, который все еще пытаются завести.

— Не будешь? — Рука ушла ниже. На бедре. Между. Внутри. Скользила.

Она дернулась, снова.

— Не буду, — сорвалось с губ. Голос сипел.

Я отодвинул белье. Влажно. Тепло. Вошел пальцами. Медленно. Уже привычно. Блядь.

Она откинулась назад, затылком мне в плечо. Стонала. Задыхалась.

Тело дрожало, как лонжерон после удара.

— Не будешь, значит…

— Заткнись… — прошептала и всхлипнула. А я дышал ей в шею как загнанный зверь. Чувствовал, как она проседает под рукой. Как перестает бороться.

И в этот момент я понял — все. Мы сломались. Оба.

Я держал ее, вжав в стену, ласкал пальцами. Она вцепилась ногтями мне в предплечье, дикарка. Горячая, дрожащая. Мы оба дышали как после пробега с перегревом, хрипло, вразнобой.

Глаза ее были полуприкрыты. Щеки красные.

— Рома?

Я не сразу понял, чей этот третий голос. Перегретый мозг не догнал сходу.

Дверь. Блядь. Открыта. Все это время.

Я повернул голову.

В проеме Янка. С глазами, в которых все за секунду взорвалось. Молча. Ни крика. Ни слова. Она просто стояла в немом ужасе. И смотрела, как я держу другую женщину. Полуголую. Раскрасневшуюся. А мои руки…

Она развернулась, горько поджала губы и ломанулась вниз по лестнице.

— Блядь. — Я отскочил от Вари, как обожженный, и вылетел за дверь, на ходу натягивая обувь.

Сбежал по лестнице через две ступени. Сердце в ушах, как мотор без выхлопа. Пиналось. Жгло. Гремело.

Я выскочил во двор. Пусто.

Потом увидел, что она почти добежала до остановки.

Я рванул. Ноги сами понесли. Грудь пекло изнутри, во рту горечь, как от дешевого масла на поджаренной резине. Живот скрутило. Горло пережало.

Она рассеянно опустилась на скамейку, когда я подлетел к ней, задыхаясь от бега и горькой вины.

Она будто и не заметила, не смотрела на меня, куда-то сквозь мой живот. Я сел на корточки у ее ног, чтобы она попала в мои глаза. На уровень фар, чтобы хоть так загореться. Ее колени трусились под моими ладонями. Она заламывала пальцы до хруста. Я опустил руки на ее кисти, чтобы она прекратила.

— Зима как-то быстро наступила, да? — Она уронила капли по щекам и нервно ухмыльнулась. Голос ровный. Слишком. Как ровный газ перед стеной.

Моя глотка сузилась.

— Очень холодно. Так холодно стало, — она поджала губы и опустила лицо. — Никогда не было так холодно. Чувствуешь?

Я сжал ее холодные руки в своих. Меня потряхивало. Но не от мороза.

— Янка…

— Но тогда и весна раньше придет, так же бывает? — она не дала сказать. — Согреемся. — Она кивала как-то отстраненно, будто сама себя уговаривала.

Я выдохнул и заглох. Все как в аварии. Ты уже летишь, стекло в лицо, а слова, как подушки безопасности, не срабатывают.

Она вскинула глаза. Красные, мокрые. Пасмурное небо отражалось в них мутной лужей.

— Какая-то странная зима в этом году. Непохожая на остальные.

Не думал, что бывает дышать тошно. Я просто хотел, чтобы ей не было больно. Ничего больше. Моя маленькая Янка разрушалась изнутри. Я ни хрена не мог сделать. Рухни я перед ней коленями на покоцанный тротуар, все уже случилось.

Я сломал девочку, которая целует носы бродячим котам и дует на пушистые одуванчики. Которая жарит пирожки, и один, для меня, всегда оставляет с секретной начинкой. Которая чмокает меня в макушку, как ребенка.

— Ромочка, иди домой. — Она мягко погладила меня то ли по плечу, то ли по груди, скользнув слабой рукой. — Ты простынешь.

Сердце стиснулось, как тугая пружина. Гребаный болт.

Я только сейчас сообразил, что рванул в одном свитере. Я сгреб ее кисти в свои ладони и опустил на них лицо. Как ледышки. Закрыл глаза и выдохнул, согревая. Я целовал ее пальцы и ждал приговора.

— Все будет хорошо, — слабо пробормотала сквозь слезы. Повела пальцами, касаясь моего подбородка. Я зажмурился. — Ты только не бросай меня, Ромчик.

Я вскинул лицо. И в животе будто ключ сорвали. Заклинило. Оборвало. Хотелось блевать.

— Не будем ждать, я все сделаю, как надо сделаю, вот увидишь.

Ее губы тряслись, она, наконец, увидела меня. А я не мог смотреть ей в глаза. Замотал головой и снова рухнул лицом в ее руки, целуя пальцы.

— Ну чего ты, хороший мой, — она наклонилась и поцеловала меня в макушку.

И будто бы обошлось. И будто ничего не изменилось. И будто мы те же.

Но я уже кожей знал — это был конец.