Цветы барбариса - Стелла Майорова

Вышел. Захлопнул дверь. Шаги стучали в голове. Глухие, тяжелые. Словно каждый по ее следу.

Мастерская встретила запахом масла и металла. Родной запах. Резкий. Настоящий.

Парни что-то как обычно орали, кто-то хохотал у ворот. Я прошел мимо, как призрак. Руки сами достали ключи. Открыли капот.

Не думать. Не чувствовать.

Привычное, любимое — все казалось неправильным. Недостаточным стало.

Я держал рукоятку гаечного ключа и вспоминал, как последний раз взял ее ладонь. Писк пневмопистолета вернул меня в коридор, где она кричала, что никогда не останется со мной.

Я тряс пальцами, будто хотел вытрясти из них все воспоминания о ней.

Гребаный болт.

— Ромыч, ты в порядке? — окликнул сзади Толик. — Влюбился, поди?

Он ржал. А я ежился, будто варился в кипятке.

Да пошел он, клоун.

Я промолчал, только вдавил голову под капот, как в петлю.

Глохну, мать его…

Может, если я разберу этот мотор до винта, найду внутри хоть что-то, что не напоминает о ней?

Я все время мониторил новости с того дня, как «Ламба» выехала из-под моих рук. Ни слова про ублюдка. Иногда это даже приносило облегчение. А потом я вспоминал, почему пошел на это. И возвращались уже привычная злость и желание его наказать.

В какой-то момент я задумался: вдруг что-то сделал не так? Но я не мог ошибиться. В чем угодно мог, но не в этом.

Ничего, я терпеливый. Я умею ждать.

_____________________________

Если тебе нравится история Ромы и Вари, дай знать лайком или комментом))

Эпизод 18. Мне паршиво без него

Варя

Я жила у Кати. Ну как жила, болталась, как обрывок скотча на подошве. Ни там, ни здесь. Она все время спрашивала, как я, и я все время врала. «Шик и блеск», — отвечала. А на самом деле — полная задница. Поздравьте меня: я гений катастроф.

Катя была не из моего круга. Катя была другой. Она из «живых», как Рома. Смеялась от души, не стеснялась мелкой дырки на носке и пыли в углу на полу спальни. Наверное, такой же настоящей была и его Яна. С этими милыми детскими щечками. О, я могла понять, почему в таких влюблялись. Они легкие, мягкие, нежные. Противоположности меня.

Наверное, посреди того безумия, в которое я нас макнула, как в отборные нечистоты, ему показалось, что он может меня любить. Глупый милый мальчик. У тебя не получится. У меня самой себя любить не получается.

Спальня у Кати была теплая, с пледом в клетку и ароматом ванили. Пахло не тем. Не им. Я закрывала глаза и тянулась к его свитеру. Тому самому, с молнией и высокой горловиной, в который он меня всунул, будто хотел спрятать от всего мира. И прятал. Я вдыхала запах: бензин, лосьон с его шеи, мята и что-то теплое, теплое до боли. Господи, я скучала даже по его дурацким ругательствам.

Катя пыталась говорить со мной. Кофе, обнимашки, сериалы. А я смотрела в экран и все время представляла: вот сейчас появится Рома. Мой. С разбитыми руками и взглядом, от которого у меня закручивались кишки в тугой узел.

Не появлялся.

Ночью мне снился его смех. Заливистый, с хрипотцой, когда он смеялся всем телом. Я просыпалась с мокрыми глазами и тянулась к свитеру. Сначала аккуратно, потом судорожно. Обнимала его, как могла, зарывалась лицом. Пахло им. Невыносимо знакомо.

Я сидела на подоконнике и смотрела на снег. Все белое, стерильное, холодное. Как дни без него. Я вспоминала, как он забавно ворчал: «Гаечный ключ мне в глотку» — и мне хотелось обратно. В его глотку. В его руки. В его «тебе не холодно, Барбариска?»

Он был везде, повсюду, в каждой вещи. Даже в кипятке. Потому что я вспоминала, как он грел мои ступни, когда я дрожала от озноба. А теперь я дрожала от его отсутствия. Каждый день без него — как царапать стекло ногтем. Вроде мелочь, но разрывает все внутри.

Я говорила себе: ты его не знаешь. Несколько дней — это крошечный незначительный эпизод. А сердце спорило: он был домом. Тем, которого у тебя никогда не было.

Я вела себя как припадочная порой. Все роняла, плакала в ванной. А когда Катя уходила на работу, лежала на полу, разглядывая трещину на потолке и думала: может, если разревусь достаточно сильно, он появится? Скажет: «Не реви, Барбариска».

Но теперь некому было вытирать мои слезы. Никто больше не станет целовать мои глаза, знаю. Всем снова плевать.

И я уговаривала себя, что все забуду. Сотру. Однажды непременно.

Катя варила глинтвейн. На кухне пахло корицей, апельсином и какой-то дурацкой надеждой, которую она старательно мешала ложкой в кастрюле.

— Может, сходим куда-нибудь? — бросила она из-за двери. — Бар, музей, каток, блин, хоть в «Перекресток». Ну?

Я сидела в кресле в его свитере. Горловина натянута до носа. Внутри тепло, как в пещере. Я была улиткой. Без раковины.

— Ну Варешка!

— Сходим, — отозвалась я и глубже зарылась в вязаную ткань.

Катя молча поставила чашку на стол. Ромашковый чай. У нее это всегда как ритуал: «все фигня — попей травы». Я посмотрела на чашку как на инородное тело.

— А где мой глинтвейн? — ухмыльнулась.

— Душнилам не положено, — она показала мне язык. Я вспомнила наши студенческие годы в общежитии. Она была хорошим другом, которого я тоже всегда отталкивала. — Знаешь, я читала, что если делать что-то новое каждый день, нейронные связи формируются быстрее и боль забывается.

— А кто сказал, что болит? Просто черная полоса, — я повела плечом.

Она села рядом, взяла меня за руку. Я позволила. Мне было все равно. Хуже уже не будет.

— Варешка. Сомневаюсь, что кто-то настолько идиот, чтобы отказаться от нашей Барби, конечно, — она засмеялась. — Но по чесноку: вид у тебя такой, будто тебя мужик бросил.

— Ничего подобного, — я откинула волосы назад.

— Ты затаскала этот свитер как котенок первую в жизни игрушку.

— Он теплый, — я нахмурилась. Было неприятно, что она меня раскусила, хотелось защищаться.

Она закатила глаза, но не отпустила руку.

— Пошли. В торговом центре скидки. Купим тебе новый свитер. Без запаха тоски и бензина. И шампанское.

— С чего это? — я прищурилась.

— О, я дожила до того дня, когда наша безупречная Макеева убивается по мужику, я такое точно отпраздную! — она заливисто расхохоталась, снова напомнив мне его.

— Шик и