Цветы барбариса - Стелла Майорова

Катя села на пол рядом, уткнувшись в мои ноги. Я склонилась к ней. Мне нужен был кто-то. Отчаянно нужен человек.

Мы замолчали. На кухне тикали часы. Я смотрела в одну точку на обоях и думала про визитку, которую прятала под подушкой. Просто чтобы знать, что в мире есть номер, по которому можно вернуться домой.

Катя спала тихо, уткнувшись носом в подушку. Я лежала на диване, завернувшись в плед и его свитер, как в броню. В комнате было темно, только с улицы лился свет фонаря, дробясь на шторах в полоски.

В окне вдруг глухо хлопнула створка: ветер распахнул форточку. Сердце подпрыгнуло, будто это он вошел.

Я вскочила, захлопнула раму и прислонилась лбом к холодному стеклу.

За окном снежная темень, редкие фонари и ни единого силуэта.

Я снова зарылась в свитер. Даже сквозняки теперь напоминали о нем.

Я так и не уснула. Не спалось. Не дышалось. Сердце било в висок, как будто просилось наружу. Я повернулась лицом к стене, потом обратно.

Снова вытащила визитку. Потрепанный угол, как у школьной шпаргалки.

— Варешка? — голос Кати был хриплым, заспанным. — Ты чего?

— Ничего. — Я попыталась спрятать голос в свитер. — Все норм.

— Я сожгу его, богом клянусь. — Она села, поправила волосы, прищурилась.

Я поднялась, натягивая рукава на ладони. Не отдам. Он все еще пах им. Какой-то адской нежностью, к которой меня не приучали, которой я не выдерживала.

— Скучаешь?

— Скучаю, — я сдалась.

Я впервые это сказала.

Где фанфары? Где катарсис?

— Может, тебе позвонить ему?

— Нет. Обратно нельзя. Нужно справляться. Я справлюсь, вот увидишь.

Катя подошла и просто обняла. Без слов. Обвернула сзади, плотно, как одеяло. И я разревелась. Без истерик, без надрыва. Просто как будто изнутри полилась вода. Мокрая, соленая, настоящая.

Она гладила меня по плечам и шептала что-то. Я не слышала. Я просто сжималась от боли. Где-то внутри треснул лед, который я наращивала с детства.

— Мне паршиво без него, Катюх, — прошептала я. Вечер признаний какой-то. Ну, я расклеилась, конечно. — С ним было впервые по-настоящему.

— Видимо, очень хороший секс, — она пырснула от смеха. Я следом. Словно нам опять по девятнадцать.

— Дура ты, — я покачала головой. Мы не виделись пять лет с момента выпуска, а будто никогда не расставались. Посиделки на кухне допоздна. Бесконечные разговоры о парнях с курса. Общие шмотки и одни на двоих дорогущие капроновые колготки для свиданий.

Катя держала меня за руку. Она всегда так делала, еще в общаге: если я влезала в скандал, она молча хватала за запястье и тянула в коридор, спасая от разборок. Теперь вот спасает от меня самой. На пальцах синие пятна: она все еще ведет кучу ежедневников одновременно.

— Расскажешь о нем? Ну прошу-прошу-прошу! — она заканючила. — Давай по нашим пунктам: задница, глаза, — она загибала пальцы, — поцелуи, секс.

— Все у него шик и блеск, — я покачала головой и, кажется, покраснела.

— Ну, прямо-таки все, — она закатила глаза. — Тогда завтра шопинг. Найдем тебе нового красавчика-механика и заодно новое платье.

— Да ну тебя, дуреха! — я прыснула от смеха, утирая слезы.

Эпизод 19.Я люблю тебя, дура взбалмошная

Варя

На кухне пахло подгоревшим тестом. Имбирное печенье расползлось по противню и сгорело. Катя сидела на табуретке, закутавшись в свой розовый халат с капюшоном. А я все не могла расстаться с его вещами. Таскала его футболку в комплекте с Катькиными шортами.

Я обнимала остывающую кружку. Руки все эти дни мерзли.

— Ты как привидение, — сказала Катя, уставившись в мой черный кофе. — Пожалуйста, съешь что-нибудь. Или хотя бы притворись человеком, — издевательски улыбнулась мне, дуреха.

— Угу. Притворяться — мой лучший талант. Диплом с отличием. — Я сделала глоток. Горько. — И вообще, суббота — день святой печали. Не мешай мне страдать красиво, — я подтянула к себе колено.

Она закатила глаза и принялась намазывать масло на тост.

Я следила за ее движениями, как под гипнозом. Все было спокойно. Почти уютно. И даже не так сильно пульсировала боль в груди.

Раздался звонок в дверь.

— Кто это в такую рань? — Катя подняла бровь и потопала в коридор. Она вернулась быстро и странно уставилась на меня с порога. — Это к тебе.

Я вздрогнула. Кофе выплеснулся из чашки, обжег ногу. Таращусь на нее, как дура, не дыша. Не шевелясь.

— Судя по пункту два, это те самые черные глаза…

Я не дослушала, подорвалась и рванула к дверям.

Рома. Рома. Рома.

Распахнула дверь и замерла. Он вскинул лицо. Мое сердце кувыркнулось, задело ребра, застряло где-то в горле.

Черные нежные глаза.

Он стоял на площадке уронив плечи. Свет из подъезда ложился на его скулы. Он выглядел выжатым, измятым, как после нескольких ночей без сна. Секунда молчания распухла до вечности. Я просто скользила по нему глазами, удерживаясь на ногах благодаря дверной ручке, в которую вцепилась намертво.

Он был передо мной, настоящий, уставший, живой.

— Не спрашивай, ничего у меня не спрашивай, — он поморщился и потупил взгляд, проведя рукой от затылка к макушке. Дерганное, беспомощное движение. Смущенный. Встревоженный. — Если не хочешь меня видеть, ты скажи, я…

Он не успел даже раскрыть руки — я врезалась в него всем телом, ворвалась, как в дом, как в прибежище. Нырнула руками под капюшон, сжала его шею, вжалась щекой в его теплое лицо.

Он замер всего на мгновение, а потом схватил меня, стиснул до хруста, до удушья. Его пальцы зарылись в мои волосы, спутались с ними.

Я терлась лицом о его щеку, щетина царапала кожу, цеплялась за пряди у виска. Я зажмурилась, улыбаясь почти по-детски, глупо, отчаянно. Тыкалась в его шею, вдыхая запах.

И вдруг разревелась. Просто рухнула, как крыша под тяжестью снега.

Он не отпускал. Держал, как будто, если отпустит, разобьюсь.

— Мой Ромка… — вырвалось из меня.

Я сказала вслух. Дура. Чувствую еще теснее его грудь.

Тепло. Так тепло стало.

— Что сказала? — он отстранился и заглянул мне в лицо. Глаза горели как никогда. Черт возьми, как я скучала.

— Рома, говорю.

— Ты не это сказала, — он облизал сухие губы. — Пожалуйста, скажи еще раз. — Он припал лбом к моему. Пульс отдавался в висках. Жарко.

— Мой Ромка, — прошептала я в его лицо.

— Моя Барбариска, — закрыл глаза и произнес почти без голоса. Я водила лицом по его лицу, губами по щеке, виску. Он дышал неровно, тяжело. Как будто тонул в этом. Как и я.

Это все было ненормально. Мы — ненормально.