Песня о любви - Эль Кеннеди

— Уйди, — говорит он через плечо.

— Нет, я хочу посмотреть, как ты играешь.

— С каких это пор? Ты же ненавидишь хоккей.

— Я тоже не ненавижу его. Мне просто все равно, — говорю я. — Но теперь мне интересно. Не каждый день удается увидеть Уайатта Грэхема на льду.

Мы доходим до мужской раздевалки, где он останавливается, чтобы снова на меня уставиться.

— Что? Ты и в раздевалку за мной пойдёшь?

Я обдумываю это.

— Если я подожду здесь, ты попытаешься сбежать через чёрный ход, чтобы я не видела, как ты играешь в хоккей?

— Риск есть.

Мой взгляд снова падает на дверь, и на лице Уайатта появляется усмешка.

— Ты туда не войдёшь, — предупреждает он.

— Почему? Чтобы не увидеть твой член?

Он снова просто вздыхает, но я вижу, что он пытается не рассмеяться.

— О Боже. Просто отвали.

С этими словами он скрывается в раздевалке, а я — меня все — таки учили приличиям, я не в лесу росла — направляюсь к катку. Похоже, сегодня у них свободный час, потому что на льду никого нет, кроме светловолосого мужчины, который учит сына кататься. Мальчику не больше четырех лет, и он буквально самое милое, что я когда — либо видела, — в своей пухлой синей куртке и крошечных черных коньках.

Иногда я думаю, что мой папа, возможно, жалеет о том, что у него не было сына, с которым он мог бы разделить свою любовь к хоккею. Вместо этого у него родилась я — упрямая девочка, которая хотела только читать книги или смотреть футбол. Но надо отдать папе должное: если он и обижался, то никогда этого не показывал. На самом деле он делал все возможное, чтобы наладить со мной отношения. Мужчина, который не любит читать, прочел все книги, которые мы проходили на первом курсе по литературе, чтобы обсудить их со мной и помочь мне с учебой.

Он просто замечательный.

Вместо того чтобы сидеть на трибунах, я нахожу место перед бортиком и встаю там. Обхватив себя руками от холода, чтобы не замерзнуть, я смотрю, как мое дыхание клубится в холодном воздухе. Я провела всю жизнь на ледовых аренах, но никогда не полюблю их так, как мой отец.

Вскоре на арену выходит Уайатт. На нем не полная защитная экипировка, но есть шлем, черная тренировочная майка и хоккейные штаны. Я понимаю, что на коньках он выглядит огромным. Коньки добавляют пару дюймов к его и без того внушительному росту.

Раздраженно взглянув на меня, он надевает шлем и толкает низкую деревянную дверь, ведущую на лед. Через минуту к нему присоединяется еще один мужчина, на этот раз в полной экипировке. Вратарской.

Я иду вдоль оргстекла, следуя за двумя парнями к одному из концов катка, где уже установлена сетка. Новичок бросает ведро с шайбами на лед в центре, а затем с явной неохотой направляется в мою сторону вместе с Уайаттом.

— Блейк, — хрипло говорит Уайатт, его голос слегка приглушен из — за стекла. — Это Мигель. Он играет в местной любительской лиге. Мигель, это Блейк. Друг семьи.

— Приятно познакомиться, — говорю я, улыбаясь Мигелю.

— Взаимно! — В отличие от Уайатта, этот парень улыбается в ответ, сверкая ямочками на щеках, а затем скользит к сетке и растягивается в позе бабочки.

— Не могла бы ты пойти в библиотеку? — ворчит на меня Уайатт.

— Могла бы. Или... — Я поднимаю телефон и делаю фото его недовольного лица. — Могу сделать вот так.

Бормоча себе под нос — подозреваю, что — то не очень приятное, — он подъезжает к синей линии и высыпает на лед горсть шайб из ведерка.

Как бы безразлично я ни относилась к хоккею (и хоккеистам), я не могу оторвать глаз от Уайатта. Глядя на его катание, я понимаю, почему Гарретт так отчаянно хотел, чтобы его сын пошел по его стопам. Уайатт обманчиво медлителен. Он двигается с ленивой грацией, почти соблазнительно, позволяя вратарю привыкнуть к дерзкому темпу игры, расслабиться... а затем внезапно ускоряется и застает Мигеля врасплох, отправляя шайбу в сетку с головокружительной скоростью.

Гол.

В следующие десять минут Мигель не совершает ни одного сейва. Конечно, может, он и худший вратарь на планете, но я всю жизнь смотрю хоккей. У Мигеля есть навыки. У него быстрая ловушка. Просто броски Уайатта еще быстрее. Мигель реагирует быстро, но Уайатт быстрее находит брешь и забрасывает шайбу.

Каток наполняется знакомыми звуками, с которыми я выросла. Резкий удар клюшки Уайатта по шайбе, за которым следует глухой стук шайбы о щитки вратаря. Это завораживает.

Нет, это он завораживает.

Он двигается целенаправленно. Плавно. Мощно. Каждый его удар продуман, но он не выпендривается. Он просто... сосредоточен. На его лбу блестят капли пота, и, как всегда, мне хочется их слизать. Этот парень пробудил во мне какой — то фетиш на облизывание. Я постоянно представляю, как провожу языком по его коже.

Я слежу за ним через оргстекло. Впервые с тех пор, как они вышли на лёд, Мигель останавливает шайбу, отбивая её. Уайатт улыбается мальчишеской, легкой улыбкой, и у меня щемит в груди. Я редко вижу его таким. Последние несколько дней я наблюдала, как он сидит на пирсе и хмурится, пытаясь справиться с писательским кризисом. А сейчас он, кажется, действительно наслаждается игрой.

Хоть он, скорее всего, накричал бы на меня за это, я все равно начинаю фотографировать его на льду. Мне хочется отправить снимки Джиджи, но я сдерживаюсь. Очевидно, что он не хочет, чтобы его семья об этом знала.

Что для меня дико. Он должен гордиться тем, как хорошо у него всё получается. В хоккее, в музыке. Я бы убила за то, чтобы иметь такой талант. Но я просто бесстрастная, бесталанная студентка, которая, скорее всего, закончит тем, что будет вкалывать на скучной, высасывающей душу работе с девяти до пяти после выпуска, пока все вокруг блистают.

Когда холод в воздухе наконец пробирает меня до костей и наступает скука, я прячу телефон в карман и машу Уайатту. Он едет задом наперёд, потом разворачивается, и его коньки скрежещут по льду, когда он направляется ко мне.

— Уходишь? — кричит он.

— Да, я сейчас иду в библиотеку.

Кивая, он снимает перчатку и убирает влажные от пота волосы со лба. Он невообразимо привлекателен.

— Ладно, — говорит он. — Встретимся у машины.

Он уже собирается уехать, когда мой мозг решает захватить управление моим ртом.

— Ты задел мои чувства.

Он останавливается, снова