Развод. Когда ты потерял меня - Пеллегрино

— Смотри, какая у меня Лера выросла! Два года уже стрекозе.

Он начал листать фотографии, и его лицо преобразилось. В глазах появилось такое искреннее, светящееся тепло, что мне стало физически больно на него смотреть. Каждое фото было наполнено жизнью, которой я себя лишил.

— Помню, как в первый раз её на руки взял в роддоме, — Юра улыбнулся, глядя на экран. — Знаешь, я же до этого детей вообще не понимал. Думал — шум, крики, проблемы, вечный подрыв графика. А тут вынесли этот крошечный сверток… она на меня глянула своими синими глазищами, такими серьезными, будто всё про меня уже знала, и я пропал. Сразу понял: всё, что я делал до этого — шелуха. Вот оно, настоящее. Я ведь первые месяцы её сам купал, представляешь? Катя боялась, мол, вдруг уроню, а я её в ванночку опущу, придерживаю за затылок… она ножками плещет, смеется, брызги во все стороны. Этот запах детского шампуня, присыпки и теплой воды — я его до конца жизни не забуду. Это был единственный момент в сутках, когда я чувствовал себя по-настоящему живым.

Я молчал, сжимая в руках чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Каждое его слово прошивало меня насквозь, как электрический ток.

— А зубки? — продолжал Юра, не замечая моей смертельной бледности. — Дим, это же целая спецоперация была! Когда первый резец лез, мы три ночи не спали. Я её по комнате на руках носил, колыбельные вспоминал, которые мне мать в детстве пела. Хрипел что-то под нос, лишь бы она успокоилась. И знаешь, такая нежность накрывала, когда она наконец на моем плече затихала, уткнувшись мокрым носом в шею. Я тогда чувствовал себя самым сильным человеком в мире — потому что я её единственная защита. Сейчас вот на четырехколесном велосипеде учимся кататься. Она педали крутит, щеки раздувает, старается так, что язык высовывает! Упала вчера, коленку ободрала — реву было на весь парк… Я её поднял, подул, «волшебный» пластырь наклеил. Она сквозь слезы улыбнулась: «Папа, ты мой герой». И всё, Дим. В этот момент ты понимаешь, что за эту улыбку ты любую империю сожжешь и не поморщишься. Никакие контракты этого не стоят.

Я слушал его с замиранием сердца, и с каждым его предложением внутри меня проворачивался ржавый, зазубренный нож. Обида на самого себя росла, превращаясь в удушающую петлю. Юра помнил цвет первой распашонки своей дочери. Он помнил вкус её слез на своей щеке. Он был там, в самой гуще её маленькой, но такой огромной жизни.

А я? Я с ужасом осознал, что за восемь месяцев жизни Сони я ни разу — ни одного чертового раза! — не купал её. Я не вставал к ней ночью, когда она заходилась в плаче, потому что мне нужно было «выспаться перед важным тендером», и я требовал, чтобы Лена унесла ребенка в другую комнату. Я раздражался, если она капризничала, и поскорее уходил из дома, прикрываясь делами. Я не помнил, когда она впервые осознанно улыбнулась именно мне, а не просто пространству вокруг. Я пропустил всё. Я променял эти бесценные секунды на совещания, графики и… на Вику с её проклятыми каплями.

Всё это время я думал только о своем комфорте. О том, чтобы дома было тихо, чтобы жена всегда была «в форме», улыбчивая и готовая меня выслушать, чтобы быт не мешал моему «великому» восхождению. Я был не отцом. Я был постояльцем в дорогом пятизвездочном отеле под названием «Семья», который регулярно платил по счетам и требовал безупречного обслуживания.

Стало по-настоящему не по себе. Холодный липкий пот прошиб спину. Я посмотрел на свои пакеты — гора яркого пластика, дорогого текстиля и плюша. Каким же ничтожным и жалким я сейчас себе казался. Я пытался заменить свое участие в её жизни этими коробками. Я пытался откупиться от собственного ребенка за месяцы предательства и безразличия. Но игрушка не скажет «папа, ты мой герой». Игрушка не пахнет детским шампунем и доверием.

— Юр, извини, мне пора, — я резко встал, почти опрокинув стул и перебив его рассказ про то, как Лера смешно выговаривает слово «яблоко».

— Да, конечно, — он удивленно поднял брови, заметив мой безумный, загнанный взгляд. — Всё нормально? Ты какой-то серый, Димыч. Лица на тебе нет, будто привидение увидел.

— Всё паршиво, Юр. Очень паршиво. Я только сейчас понял, что я — полный банкрот. Не в бизнесе, а в жизни. Я всё проиграл, понимаешь? Всё.

Я почти бегом направился к выходу, игнорируя недоуменные взгляды посетителей кафе. Теперь я точно знал, что подарки — это пыль. Это дешевая декорация, призванная скрыть пустоту в моей душе. Я ехал к матери не как «хозяин положения», не как «жертва обмана» и уж точно не как «великий бизнесмен», снизошедший до визита. Я ехал туда как человек, который фактически не присутствовал при рождении и первых месяцах жизни собственного ребенка, будучи физически в той же комнате.

Подъезжая к дому матери, я долго сидел в машине, глядя на горящие окна второго этажа. Там, за этими занавесками, была Лена — женщина, которую я оклеветал, предал и растоптал её достоинство ради иллюзии. Там была Соня — маленькое существо, которое я почти не знал и которое имело полное право меня не узнавать. И там был мой единственный, последний шанс в этой жизни — попробовать собрать по кусочкам осколки того, что я так методично и самодовольно крушил последний год. Я знал одно: этот разговор не будет легким. И я его заслужил.

Глава 19

Дима

Я заглушил мотор у забора материнского дома, но еще долго не мог заставить себя выйти из машины. В свете фар кружились крупные хлопья декабрьского снега, засыпая лобовое стекло, будто пытаясь спрятать меня от этого мира. Я смотрел на свои руки, лежащие на руле, и они казались мне чужими, покрытыми невидимой грязью. Этими руками я обнимал Вику, пока мой разум тонул в «правильном» кофе; этими же руками я подписывал документы, лишающие Лену средств к существованию и крыши над головой.

На заднем сиденье громоздились пакеты из магазина. Гора яркого пластика, мягких игрушек и дорогой одежды. Раньше я свято верил, что чек с большим количеством нулей может исправить любую ошибку, загладить любую обиду. Теперь, глядя на огромного плюшевого медведя, занимающего половину салона, я чувствовал только подступающую к горлу тошноту. Это было похоже на попытку