Развод. Когда ты потерял меня - Пеллегрино

— «Опушка», 14. Это закрытый дачный поселок за городом, — мать тяжело вздохнула, глядя, как я лихорадочно вбиваю адрес в навигатор. — Слава увез их туда сегодня утром. Сказал, что Лене нужно прийти в себя в тишине, вдали от города и сплетен. Дима… — она поймала меня за рукав, когда я уже развернулся к выходу. — Если ты приедешь туда разрушать и требовать — не возвращайся. Я не шучу. Это твой последний шанс остаться человеком.

Я ничего не ответил. Просто вылетел в морозную ночь, едва не сорвав дверь с петель.

Дорога за город казалась бесконечной черной лентой, уходящей в никуда. Фары выхватывали из тьмы заснеженные сосны, которые смыкались над трассой, как своды мрачного готического собора. Я гнал, игнорируя гололед и предупреждающие знаки. В голове пульсировало, выжигая остатки разума: «На даче. С ним». Эта картина жгла воображение. Дача — это не городская квартира. Это замкнутое пространство, тепло камина, уединение и… он. Мужчина, который оказался благороднее и надежнее меня.

Ревность была уродливой, она пахла дешевой медью. Она шептала мне, что Маркин специально увез её подальше, воспользовался её уязвимостью, чтобы окончательно сделать «своей». Я понимал, насколько эти мысли ничтожны и гадки на фоне того, что я сам совершил, но не мог их остановить.

Поселок «Опушка» встретил меня высокими коваными воротами и строгим охранником. После долгой проверки фамилии шлагбаум нехотя пополз вверх. Дом Славы стоял на самом краю леса — массивный, из темного бруса, с огромными панорамными окнами, в которых дрожал свет. Я заглушил мотор и на мгновение замер, боясь нарушить эту тишину. Воздух здесь был кристально чистым и колючим.

Я подошел к дому со стороны сада, утопая в глубоком снегу. Низкие подоконники позволяли видеть всё, что происходило внутри, и я замер, не в силах пошевелиться, прижавшись лбом к холодному стеклу.

В гостиной, залитой мягким янтарным светом, царил такой уют, от которого у меня перехватило дыхание. На ковре, прямо перед мерцающим пламенем камина, сидели двое мальчишек — Кирилл и сын Славы, Илья. Они о чем-то сосредоточенно спорили, выстраивая сложную конструкцию из лего. Кирилл впервые на моей памяти не сжимался и не оглядывался по сторонам в ожидании окрика. Он был дома. Он был в безопасности.

Чуть дальше, в глубоком кожаном кресле, сидела Лена. Она выглядела изможденной, под глазами залегли тени, но в её позе была какая-то новая, спокойная грация. На её плечи был накинут мужской кардиган — явно Славин, он был ей велик. Она что-то негромко говорила, глядя на Маркина, который стоял рядом с бокалом воды.

Но удар, окончательно выбивший воздух из моих легких, пришел с другой стороны. На руках у Славы сидела Соня. Моя дочь. Она упиралась маленькими ножками в его бедра и сосредоточенно нанизывала кольцо на деревянную пирамидку, которую Маркин терпеливо держал перед ней. Когда колечко со стуком встало на место, Слава негромко рассмеялся и нежно коснулся своим носом её крошечного носика. Соня радостно взвизгнула, засучив ножками, а Лена, глядя на них, улыбнулась той самой светлой, открытой улыбкой, которую я не видел уже целую вечность.

Это была идеальная картина. Семья, в которой не было лишних слов, не было предательства, не было страха. И в которой не было меня. Я стоял в ледяной темноте за стеклом, как изгнанный призрак, глядя на то, как чужой мужчина занимает мое место, держит моего ребенка и получает любовь моей жены.

В этот момент я почувствовал, что внутри что-то окончательно оборвалось. Капли Вики, интриги Антонины, видео, ложь — всё это отступило перед простым и страшным фактом: я сам, своими руками, подарил им это счастье, когда вышвырнул Лену за дверь.

Я не выдержал. Ярость, смешанная с невыносимой, раздирающей болью, толкнула меня к крыльцу. Я рванул на себя тяжелую дверь и нажал на звонок. Звук этот прорезал тишину дома, как выстрел в упор.

Через минуту замок щелкнул, и дверь открылась. На пороге стояла Лена. Её улыбка мгновенно погасла, а в глазах застыл такой холод, что я непроизвольно сделал шаг назад.

Глава 20

Лена

Я открыла дверь, ожидая увидеть курьера из доставки или соседа, заглянувшего за солью, но морозный воздух принес с собой запах, который я узнала бы из тысячи. Дорогой парфюм с древесными нотами, ледяная свежесть зимнего вечера и едва уловимая, горькая нотка табака. Дима.

Он стоял на пороге, припорошенный снегом, высокий и пугающе темный на фоне белой метели, бушевавшей за его спиной. Его лицо, которое я привыкла видеть непроницаемым, самоуверенным и даже слегка надменным, сейчас казалось чужим. Серый цвет кожи, глубокие тени под глазами, осунувшиеся скулы. Его взгляд метался по моему лицу, по волосам, по плечам, будто он пытался на ощупь убедиться, что я настоящая, а не галлюцинация, порожденная его чувством вины.

— Лена, — выдохнул он, и я увидела, как от его горячего дыхания поднимается густой пар. В этом одном слове было столько надрыва, сколько я не слышала за все шесть лет нашего брака.

Я невольно сжала ручку двери до боли в суставах, чувствуя, как внутри всё покрывается коркой льда. За моей спиной, в теплой, пахнущей хвоей и какао гостиной, Слава уже поднялся с кресла. Я не видела его, но кожей ощущала его присутствие — как надежную, непоколебимую стену. Его спокойная сила была моим якорем, не дающим мне утонуть в этом внезапном шторме.

— Что ты здесь делаешь, Дима? Как ты нас нашел? — мой голос звучал ровно, почти безжизненно, но пальцы на дверной ручке предательски дрожали.

Я ждала чего угодно. Ждала ярости, криков, угроз отобрать Соню. Ждала, что он начнет обвинять меня в «побеге» к Маркину, швырять в лицо те грязные, ядовитые слова, которыми он осыпал меня во время нашей последней встречи. Но Дима молчал. Он просто смотрел на меня с такой невыносимой, неприкрытой тоской, что мне стало не по себе. В его глазах больше не было власти — только руины.

— Пожалуйста, — тихо сказал он. Это короткое слово ударило меня сильнее любого окрика. Мой гордый, никогда не просящий муж произнес это как мольбу о спасении. — Лена, нам нужно поговорить. Не здесь. Поедем домой.

— Домой? — я горько, почти истерично усмехнулась. — У меня больше нет дома, Дима. Ты сам приложил все усилия, чтобы его уничтожить. Мой дом теперь