Развод. Когда ты потерял меня - Пеллегрино

Я вышел, подхватил столько пакетов, сколько смог унести, и побрел к калитке. Снег скрипел под ногами, как сухой пергамент, на котором записывались мои грехи. Каждый шаг давался с трудом, будто я шел против ураганного ветра.

Мать открыла дверь еще до того, как я коснулся звонка. Она стояла в ореоле желтого света прихожей, прямая, как струна, в своей неизменной темной шали. Её лицо, обычно мудрое и всепрощающее, сейчас казалось высеченным из холодного серого камня.

— Пришел, — не вопрос, а констатация факта. Голос сухой, лишенный привычного материнского тепла.

— Мам… мне нужно войти, — я едва узнал собственный голос, он был надтреснутым и хриплым, как после долгого крика.

Она молча отступила, пропуская меня. Я вошел, заваливая прихожую пакетами с логотипами дорогих брендов. В доме пахло корицей, хвоей и детской присыпкой — запахи, которые раньше ассоциировались у меня с безусловным уютом, а теперь жгли ноздри, напоминая о том, что я предал.

— Где Соня? Где Лена? — я оглянулся, надеясь увидеть хотя бы тень жены, услышать детский лепет.

— Их здесь нет, Дима. И убери это, — она кивнула на гору пакетов, и в её голосе прорезалось презрение. — Соня еще слишком мала, чтобы оценивать твою вину в денежном эквиваленте. Ей нужен был отец, а не спонсор. Ты опоздал с подарками на целую жизнь.

Я рухнул на банкетку, обхватив голову руками. Скрывать больше не было смысла, притворяться сильным — тем более.

— Мам, я был у Вики. Я подслушал её разговор с Антониной Павловной. Они… они подмешивали мне что-то в кофе. Месяцами. Чтобы я не соображал, чтобы я «плыл». Видео — это постановка. Дублерша в Лениной одежде. Это всё был план, понимаешь? С самого начала. С того момента, как Лена ушла в декрет. Они методично уничтожали мою жизнь, а я… я был как в тумане.

Я ожидал, что мать ахнет. Что она бросится ко мне, начнет причитать и жалеть своего «обманутого мальчика». Но в доме воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Инесса Никитична медленно прошла к кухонному столу и села, указав мне на стул напротив.

— Капли, — повторила она тихо, и в её глазах мелькнул первобытный шок, смешанный с омерзением. — Боже мой, Дима… Твоя собственная теща и родная сестра твоей жены опаивали тебя как скотину, чтобы распоряжаться твоими деньгами. Какое моральное убожество…

Она на мгновение закрыла глаза, и я увидел, как дрогнули её губы. Она была в ужасе от того, в какую грязь вляпалась её семья. Но когда она снова открыла глаза, в них не было жалости. Только строгий, карающий свет истины.

— Ты думаешь, это тебя оправдывает? — её голос окреп, стал стальным. — Да, они преступницы. Да, это подло и мерзко. Но капли не шептали тебе на ухо слова ненависти, когда ты кричал на Лену. Капли не заставляли тебя верить, что мать твоего ребенка способна на измену и жестокость. Химия лишь ослабила твою волю, Дима, но внутри всё равно был ты. Твой эгоизм, твоя гордыня, твоё вечное нежелание слышать никого, кроме себя. Ты сам открыл эту дверь, а они просто в неё вошли. Ты хотел видеть в Лене врага, потому что так было проще оправдать свою холодность.

— Мам, я не знал… — начал было я, но она ударила ладонью по столу, заставив меня вздрогнуть.

— Ты не хотел знать! Тебе было удобно! Виктория пела тебе дифирамбы, заглядывала в рот, а Лена просила помочь с пеленками и жаловалась на усталость. Ты выбрал легкий путь, Дима. Ты предал женщину, которая подарила тебе ребенка, ради куклы, которая тебя просто дрессировала. И самое страшное — ты забыл про Соню. За весь месяц ты ни разу — слышишь, ни разу! — не спросил меня правду о её здоровье. Тебе было плевать, пока рядом была Вика с её фальшивой «заботой».

Она встала и подошла ко мне. Я почувствовал её руку на своем плече. Хватка была крепкой, почти болезненной.

— Мне больно смотреть на тебя. Ты мой сын, и я люблю тебя, но сейчас я разочарована в тебе так, как не была разочарована никогда в жизни. Ты разрушил то, что люди строят десятилетиями, ради мимолетного дурмана. И теперь ты пришел сюда с игрушками? Думаешь, Соня узнает тебя?

Я чувствовал, как внутри всё выгорает до пепла. Каждое её слово было правдой, которую я так долго гнал от себя.

— Где они, мам? Я должен их увидеть. Я должен всё объяснить Лене. Умоляю.

Инесса Никитична вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что мне стало по-настоящему страшно.

— Они у Вячеслава Маркина. Лена поехала к нему с детьми. У них сегодня совещание — Слава нашел способ доказать твою клевету и подлог документов. Он делает для неё то, что должен был делать ты — защищает.

Маркин. Это имя полоснуло по нервам, как ржавое лезвие. Ревность, дикая, необузданная, поднялась со дна души едкой пеной.

— У Маркина? В его доме? — я вскочил, сжимая кулаки так, что затрещали суставы. — Какого черта она делает у него с детьми в такое время⁈ Она всё еще моя жена!

— Твоя жена? — мать горько и почти издевательски усмехнулась. — Ты сам вышвырнул её из жизни, Дима. Ты лишил её дома. А Слава… Слава смотрит на неё так, как ты не смотрел даже в день свадьбы. Он заботится о Соне как о родной дочери. Он помогает ей с Кириллом, которого ты, к слову, бросил на произвол судьбы вместе с его обезумевшей матерью. Если Лена решит остаться там — я не вправе её осуждать. Она заслужила немного покоя.

— Я не позволю! — я рыкнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу, застилая глаза красной пеленой. — Дай мне адрес. Мам, дай адрес, сейчас же!

— Сядь и успокойся! — прикрикнула она, и в её голосе снова появилась та властность, перед которой я пасовал в детстве. — Ты хочешь приехать туда и устроить очередной безобразный скандал? Напугать детей? Хочешь окончательно доказать Лене, что ты неуравновешенный тиран, от которого нужно бежать без оглядки?

Я заставил себя сесть, хотя всё тело вибрировало от напряжения, как натянутая струна.

— Я не буду скандалить. Клянусь. Я просто хочу поговорить. Я должен увидеть Соню. Пожалуйста, мама. Если ты меня хоть немного любишь — дай мне шанс хотя бы извиниться.

Она долго смотрела на меня, изучая мое лицо, будто искала в нем черты того сына, которым она когда-то гордилась. В её взгляде боролись материнская любовь, жаждущая