Есть такая вероятность - Юлия Устинова

безусловно. Степанов тогда и распорядился, чтобы после нового года приказы о назначении готовили… — заканчивает он уже виноватым тоном, потому что вдруг понимает, в какую я только что села лужу. — Так ты думала… что… это… — деликатно умолкает.

Я прикладываю ладонь в область солнечного сплетения, где нещадно горит. С трудом удерживаю себя от того, чтобы схватить со стола кружку и швырнуть ее в стену.

Лживая тварь.

Ну какой же он подлый!

Сказать, что мне обидно? Что я зла на Никиту?

Да он же... Он просто хотел держать меня при себе. Как собаку на привязи! А я-то, наивная, думала, что он просил за меня генерального…

Дура!

— Ясно, — с превеликим трудом мне удается сохранить самообладание. — Зря ты вмешался.

— Ты заслужила это повышение, Надя! — сердится Антон. — А он… этот… пропихивает какого-то… — заступается за меня.

Спустя столько лет.

Я невольно улыбаюсь.

Ну какой же Антон хороший. И все такой же — прямой, великодушный, справедливый.

— Ладно. Что теперь об этом?

— Там пока временный управляющий, Надь, — намекает, что еще не все потеряно.

Я отворачиваюсь, чтобы заняться чаем. Пока вода закипает, ставлю чашки, достаю пакетики, сахар, сливки для Антона.

— Ты же знаешь, что в нашем деле мы все временные, — философски рассуждаю, — попадет Степанову вожжа под хвост, и поминай как звали, — при Антоне спокойно комментирую переменчивый характер нашего генерального.

— С этим, Надь, не поспоришь, — Антон усмехается.

Никита не раз называл Олега Юрьевича старым взбалмошным пердуном, конченным деспотом и самодуром. Чтобы вывозить загоны Степанова, нужно обладать выдержкой и самообладанием. И я всерьез переживала: не потяну ли должность, а потяну ли генерального?

Но теперь-то что? Нет должности, нет проблем? Не так ли?

— Я сто лет тебя не видела, Антош. Трое у вас уже, да? — перевожу разговор в более приятное русло.

— Да. Два пацана и девчонка.

— Покажешь?

— Конечно. — Антон достает свой телефон. Я приближаюсь, и он показывает мне несколько фотографий: — Это старший. Максим. Это Вадик. Ксюшка. Это Иринка моя, — его палец зависает над их фото с женой.

Все фотки сделаны на отдыхе. Белый песок, голубой океан. Большая семья. Здоровенный блондин, пусть и с залысинами, но, очевидно, что очень счастливый мужчина. Его красавица-жена.

Антон открывает следующую фотку, где Сазоновы запечатлены всем составом.

— Тебе идет быть многодетным папой, — со всей искренностью говорю.

Радоваться за кого-то иной раз бывает приятнее, чем за себя. В отношении Сазонова так оно и есть.

— Спасибо. Стараемся.

Чайник щелкает, и я отхожу, чтобы заняться чаем.

— Моя Анька с зятем тоже за третьим собрались, — говорю Антону, наполняя чашки кипятком.

— Твоя Анька? Правда? — удивляется. — А я ее помню еще… Сколько ей было тогда?

— Она на втором курсе училась. А теперь ей тридцать шесть, Антош.

— Охренеть!

— Ну а нам-то с тобой сколько, Сазонов? — ставлю перед ним чай.

— Да-а… Время летит… — тянет он задумчиво.

— Ты когда уезжаешь?

— Завтра.

— А ты на пэпэ или как?

— Ну жена думает, что да, — щедро сыпет в чашку сахар. И я даже помню, сколько ложек он всегда добавлял: три. — А я всецело поддерживаю ее в этой мысли. Но если ты, скажем, знаешь какое-нибудь место, где меня вкусно и не обязательно полезно накормят, я только “за”.

— Знаю такое. Ресторан “Лагуна”. Слышал?

20

Дима

— Дим, мне надо отъехать. И я сегодня вряд ли вернусь, — уже одетая, Надя ставит меня перед фактом.

В груди фигачит.

В СМЫСЛЕ ТЫ НЕ ВЕРНЕШЬСЯ?

Меня еще в кабинете шарахнуло, когда Вавилова губы свои малевать начала.

С какой стати? Для него? Ну не для меня же.

И черт бы с этим, если бы я не видел их вместе.

У Нади на странице нет ни одной свежей фотки за последние годы. На аватарке ей тридцать пять, если судить по дате публикации. А если отмотать еще подальше, к тем благодатным временам, когда мало кто задумывался о цифровой гигиене и только что сканы паспорта в фотоальбомы не заливал, можно найти несколько фоток, глядя на которые не нужно быть, мать его Шерлоком, чтобы понять, что Надя и “Антоша” встречались.

Управляющего там и не узнать — минус двадцать килограммов, шевелюра дурацкая, прикид начала двухтысячных. А Надя… А Надя, как всегда. Взгляд не отвести.

Так в каком это смысле “она вряд ли вернется сегодня?”

И куда? Зачем? С ним? И что там?

На языке вертится еще с десяток вопросов, но я их скопом проглатываю. Киваю. И максимально покладисто, на грани издевки вывожу:

— Хозяин-барин, Надежда Сергеевна.

Мы торчим у моего стола, метрах в семи от входа, где ее дожидается управляющий.

В непосредственной близости никого нет. Заозиравшись, Надя строго шикает:

— Ты что себе позволяешь?!

— Например? — с каким-то мазохистским удовольствием бросаю.

Она затравленно сужает глаза, звуча явно тише, чем ей бы хотелось:

— Потом поговорим.

Взглянув на руки, я дергаю браслет часов, продолжая гнать:

— Когда — потом?

— Ты сегодня просто какой-то невозможный, Дим! — шепотом отбивает.

— Возможно, тому есть причины? — упрямо смотрю на нее.

— Ты забываешься, кто мы и где мы, — осаждает меня.

— А ты что делаешь?

— Всё, Дим, тормозим, — встряхнув головой, шипит. — Это очень странный разговор. Я спешу. Пока?

Инстинктивно я было дергаюсь вперед, чтобы накрыть Надин затылок ладонью и оставить на ее губах поцелуй — не тот, какими мы обмениваемся украдкой при встрече или на прощание, а демонстративный, полноправный. Не поцелуй, а предъяву. Сука. Царь-поцелуй. Чтобы все видели, чья. И плевать, что из этого выйдет.

Широко распахнув глаза, Надя не двигается. Может, не понимает моих намерений, или вернее всего надеется, что у меня яиц не хватит выкинуть что-то в этом роде.

Я сам себя сдерживаю от глупостей. Потому что… Да потому что это гребаный цирк! С конями, жонглерами, канатоходцами и прочим, где я — главный клоун!

— Ну пока, — безразлично подхватываю.

Взмахнув полами шубы, Вавилова обдает меня ароматом своих духов, судя по интенсивности, только что обновленному. Я думаю о том, будет ли рубашка Сазонова пахнуть сегодня также, как моя, и зверею от этой мысли.

И едва начальство скрывается за раздвижными дверьми, как продавцы, те кто не работают с клиентами, начинают покидать свои укрытия и перестают изображать бурную деятельность.

Ко мне Олеся подходит.

— У тебя тут испачкано… — приблизившись, она подцепляет кончиком ногтя карман на моей рубашке и вытаскивает из него ручку.

— Бли-ин, — тяну с досадой.

По старой тупой привычке, оставшейся со времен, когда был в продавцах, до сих пор толкаю в карман