Есть такая вероятность - Юлия Устинова

— Каким образом? — бросает глухо. — Я тебе слова не сказал.

— В том-то и дело… Ладно… — вздохнув, касаюсь другой темы — той, которая лишила меня сна. На ее фоне все прочее кажется лишь мелкими несущественными передрягами. — Я, Дим, скоро на больничный пойду.

— А… что так?

Дима одновременно и хмурится, и настораживается, и всем своим видом демонстрирует искреннее участие.

— Я прошла одно обследование. Груди… — добавляю, чувствуя, как внутри все снова переворачивается. — И у меня обнаружили там… — Дима совершенно меняется в лице, и я спешу его успокоить: — Нет, это не то, что ты подумал. Все не так плохо. — Его ли, себя ли убеждаю. — Но потребуется операция… — и он первый, с кем я об этом говорю. — Сказали, что рядовая. Вроде, как, сегодня сделали — завтра домой… Но там общий наркоз и-и… — с дрожью тяну, — все-таки хирургическое вмешательство…

— Это прям уже… точно? — Дима с беспокойством глядит на меня.

— Да. Я всю неделю… Анализы там… Вот… У двух специалистов была. У самых лучших у вас. Сказали, нужно удалять. Так что я на больничный пойду, и все опять на тебе.

— Да… Пф… — Лядов смотрит на меня, как на дурочку. — С ума сошла? Нашла, о чем переживать! — еще и отчитывает. — Когда операция?

— На следующей неделе.

— Ладно. Конечно, Надь. Сколько надо… Я про больничный. Вообще не парься из-за этого.

Я горько усмехаюсь.

Ну как не париться?

Говорят, если вслух не озвучиваешь проблему, то ее, вроде как, и нет.

Это не совсем справедливо. Я всю неделю переживала, места себе не ходила, но вот сказала Димке, и словно осознала весь масштаб.

— Я ведь даже своим не сказала, Дим… Сестра… Моя младшая… Аня… Она в положении. И маму расстраивать не хочу… — я сглатываю и сглатываю. Но ком в горле лишь растет, тяжелеет. Перед глазами все плывет, и я начинаю выть. В прямом смысле. Выть. В голос. Не плачу — рыдаю. Трогаю свои мокрые щеки. В шоке смотрю на влагу на них. И даже не понимаю, как Дима оказывается рядом. Развернув меня в кресле, он что-то говорит, но я его не слышу. — А если что-то пойдет не так… У меня ипотека, на шубу кредит… Кто платить все будет… У меня была одна знакомая… Она решила себе грудь увеличить, и все… Двое детей осталось… А у меня… Вообще… Почему так… Я не хочу… Я хочу домой… Я хочу… Хочу… — вываливаю на бедного Димку все, что носила в себе эти дни.

Он наливает мне воду, приносит салфетки, а я реву и реву.

— Пей сказал! — в какой-то момент он дольно грубо встряхивает меня за плечо.

И стыд перед ним оказывается сильнее, чем моя жалость к себе.

Бряцая зубами, я делаю пару глотков, сморкаюсь, истратив с десяток салфеток.

— Спасибо… — всхлипываю.

Стало ли мне легче? Да если бы.

— Надь… Эй… Не нагнетай. Все будет хорошо. Сама же сказала — рядовая операция, — Дима снова пытается меня успокоить.

— Ага, рядовая. Мне… страшно до усрачки… Я уже которую ночь не сплю, — вытянув кисти, показываю, как они дрожат. — Вот как-то так.

— Совсем долбанулась. И куда тебе за руль? — ругается Дима, нависнув надо мной.

— Нормально, — я зажимаю салфеткой нос. — Хоть голову проветрю. Отвлекусь.

— Херовая идея, Надь. Я тебя отвезу.

— Ну что ты, Дима?! — трясу головой. — Я же не поэтому… Мне и так…

— Все нормально. Сейчас Олесе и Сане скажу и поедем. Слышишь? Надь? Надя? — он тормошит меня.

— Извини, что… Ты не должен со мной носиться… Пожалуйста, прости!

— Давай я сам решу, что я должен, ладно? Ты завтракала?

— В горло ничего не лезет.

— Надь, завязывай так паниковать. Ляжешь, мультики посмотришь, потом глазки свои красивые откроешь, шоколадку погрызешь, и всё, как новенькая, — сев на корточки, будто ребенка, меня уговаривает.

А я и не против.

— Правда? — с детской надеждой в глаза его голубые заглядываю.

Мне так хочется, чтобы все прошло именно в той последовательности, как он говорит!

— Да точно, Надь. Даже очухаться не успеешь.

— Хотелось бы, знаешь, очухаться! — смеюсь сквозь слезы.

— Я имел в виду чухнуть, — прыскает Дима. — Все будет хорошо. Конечно, стремно. Я понимаю. Но ты же не трусиха.

— Я трусиха! — возмущаюсь.

— Ой, да не ври.

— Да я ужасная трусиха! — шмыгнув, настаиваю. — А еще у меня черный пояс по мнительности!

— Лады. Буду знать, что ты паникерша. Валериановый раф?

— Еще одна доза кофеина, и истерить будет некому, — усмехаюсь в ответ, приложив ладонь к груди. Той самой.

— Ты, что ли, еще и сердечница? — цокает Димка. — Господи… С кем я связался.

Сидя у моих ног, Дима улыбается — тепло, ободряюще, ласково.

И вот тогда внутри что-то щелкает. Отпускает. Я судорожно вздыхаю, и вся тяжесть, что я носила в себе, становится вполне подъемной.

Мне все еще страшно, но, вроде как, уже не настолько, чтобы сходить с ума.

— Извини меня за это все…

— Перестань уже извиняться, — Дима поднимается и указывает пальцем себе на лицо, имея в виду мое зареванное: — Сделай с этим что-нибудь и выходи. Пошел тачку заведу.

— Спасибо, Дима… — со всей благодарностью, на которую способна, говорю. — Спасибо…

— Спасибо на хлеб не намажешь. А я бы поел. Сейчас заедем где-нибудь. Эти магазины никуда не денутся.

22

Дима

— Да я бы на такси, Дим, — причитает Надя. — Выдернула тебя с работы.

— У меня выходной, — в зеркала смотрю, медленно сдавая по больничной парковке. — Ну ты серьезно… ссс… — сдерживая маты, сигналю какой-то курице на “Мазде”, которая долбится в шары.

Она по-царски встает, перегородив мне проезд. Фарами мигаю, чтобы подвинулась. Ноль внимания.

— Один? — спрашивает Надя.

— Что — один? — руль максимально выворачиваю.

— Выходной один у тебя, говорю?

— Да.

Дверь в дверь разъезжаясь с “Маздой”, головой качаю, транслируя взглядом все, что думаю о ее владелице. Та с дерзкой миной таращится в ответ, демонстрируя отрицательное раскаяние.

— Вот же наглая какая! — возмущается Надя, и я в экстазе обтекаю, когда Вавилова жмет на стеклоподъемник, вытягивает в окно руку и показывает средний палец. — Ездить научись, овца! — туда же отправляет.

— А ты хулиганка! — ржу, находясь под впечатлением от увиденного.

Фак в исполнении Надежды Сергеевны — особый вид искусства.

— Нет, а чего она?! Сейчас бы шоркнула тебя, а потом бы стояла с тупой миной, названивала бы своему мужу и глазами хлопала, как рыба. Перевидала я таких!

— Рыбы не моргают, Надь. У них нет век.

— Такие