Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес

Его руки впечатались в дерево алтаря по обе стороны от моего лица, запирая меня в ловушку из собственного тела. Он был так близко, что его грудь касалась моей.

Никакого транса, никакого глубокого созерцания.

Его глаза... О, боги, его глаза были чернее безлунной ночи. В них бушевало такое первобытное, неконтролируемое безумие, что мой внутренний демон съежился от ужаса. Это был не взгляд человека, а взгляд хищника, чей инстинкт собственника был задет до самых глубин.

Мужчина не спал, все это время он не спал. Верховный позволил мне освободиться и наблюдал за тем, как я ползу по холодному полу, стирая колени в кровь. Он ждал.

— Куда ты собралась, Чжэн Хуаньси?

Его шепот был тише шелеста падающего листа, но для меня он прозвучал оглушительным раскатом грома. Голос вибрировал от мрачного ликования и смертельной угрозы.

Я задыхалась, вдавленная в жесткое дерево алтаря. Мои руки инстинктивно уперлись в его грудь, пытаясь отодвинуть, но это было все равно что пытаться сдвинуть гору. Его мышцы под тонкой тканью рубахи были твердыми как камень. Сердце колотилось под моими ладонями, как боевой барабан.

— Отпусти... — прохрипела я, чувствуя, как паника липкими щупальцами сдавливает горло.

— Отпустить? — он наклонился еще ближе. Его нос почти касался моего, жар его дыхания обжигал мои губы. — Ты разорвала мои духовные путы. Ты изрезала свои запястья в кровь, — его взгляд скользнул по моим рукам, перепачканным багровым, и в его черных глазах вспыхнуло нечто больное, пугающе-нежное. — И ради чего? Ради того, чтобы осквернить алтарь моих предков? Ради того, чтобы сбежать к тем, кто жаждет снять с тебя кожу?

— Я скорее позволю клану Цинъюнь развеять мою душу по ветру, чем останусь в этой клетке с тобой! — выкрикнула я прямо ему в лицо. Страх сменился отчаянием, мне нечего было терять. — Ты безумец, Хаоян! Ты спрятался за кровавыми печатями, потому что боишься не меня! Ты боишься самого себя!

Его челюсти сжались так сильно, что я услышала скрежет зубов.

Мои слова ударили точно в цель и это стало моей ошибкой.

Вместо того чтобы отшатнуться, Цзян Хаоян подался вперед. Его тело вжало меня в край стола так сильно, что я задохнулась. Мои ноги оторвались от пола. Вся тяжесть его крупного, сильного тела навалилась на меня, парализуя любые попытки сопротивления.

Его левая рука взметнулась вверх, перехватывая мои запястья, все еще скользкие от крови, и одним мощным движением прижала их к дереву алтаря над моей головой. Его хватка была безжалостной. Боль прошила руки, но я не издала ни звука, лишь до крови закусила губу.

Свободной правой рукой он обхватил мою челюсть. Пальцы, жесткие и непреклонные, заставили меня смотреть прямо в его обезумевшие глаза.

— Ты боишься меня, Хуаньси? — прошептал он. Его губы скользнули по моей щеке, по линии челюсти, обжигая холодом и жаром одновременно. Запах сандала сводил с ума, дурманил разум, смешиваясь с запахом моей пролитой крови.

— Да, — выдохнула я, и это была чистая, незамутненная правда. — То, что в твоих глазах... это страшнее любых пыток праведников.

— Хорошо, — его шепот стал рваным, он прижался лбом к моему лбу. — Пусть лучше ты будешь дрожать от страха в моих объятиях, чем улыбаться кому-то другому в свободе.

Это было признание монстра. Признание человека, чья любовь и одержимость мутировали в уродливую, разрушительную силу, готовую сожрать объект своего вожделения.

— Ты нарушил все свои обеты, Жрец, — прошептала я, чувствуя, как по щеке катится непрошеная слеза. — Ты пал. И ради чего? Ради жалкой демоницы, которая даже не может использовать ци?

— Я пал ради того, чтобы иметь право сделать это.

Его пальцы на моей челюсти сжались чуть сильнее.

Он не стал больше говорить, вся его подавленная ярость, всё его извращенное, больное вожделение, которое он копил в себе с того самого дня, как я ввалилась в его храм в грязных одеждах, выплеснулось наружу.

Цзян Хаоян склонился и накрыл мои губы своими.

Это не был поцелуй любви, не было нежного прикосновения.

Это было столкновение двух стихий. Абсолютное, разрушительное вторжение. Его губы были обжигающе горячими, жесткими, требовательными. Он сминал мои губы с такой свирепой жадностью, словно умирал от жажды, а я была единственным источником воды в выжженной пустыне.

Я замычала, отчаянно дергаясь в его хватке. Мои прижатые к алтарю окровавленные руки безуспешно пытались вырваться. Тело выгибалось, пытаясь сбросить его тяжесть, но он лишь сильнее вжимал меня в дерево, не оставляя ни единого шанса на спасение.

Его поцелуй был вкуса сандала, отчаяния и крови — моей собственной крови, которую он стирал с моих искусанных губ. Он брал свое силой, заявляя права на каждую мою мысль, на каждый мой вдох.

И самое ужасное, самое отвратительное заключалось не в его грубости.

А в том, что моя запечатанная демоническая тьма... ответила.

Глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, мой внутренний демон задрожал от темного, порочного восторга. Энергия, которую он вливал в меня через этот поцелуй — искаженная, темная светлая ци падшего божества — была слаще любого нектара. Она обжигала меридианы, заставляя кровь закипать, а мысли путаться.

Я перестала сопротивляться, мое тело обмякло, подаваясь его напору.

Почувствовав мою капитуляцию, Цзян Хаоян зарычал прямо мне в губы — низкий, грудной звук, полный хтонического торжества. Его рука, державшая мою челюсть, скользнула на затылок, зарываясь пальцами в спутанные волосы, фиксируя мою голову так, чтобы я не могла отстраниться ни на миллиметр.

Он углубил поцелуй, превращая его в абсолютное подчинение. Я чувствовала жесткость его языка, его дыхание, ставшее моим. Мир вокруг перестал существовать — исчезла золотая клетка, исчезли кровавые печати на дверях, исчезла боль в израненных запястьях.

Остался только он. Верховный Жрец, ставший моим личным дьяволом.

Когда он наконец оторвался от моих губ, мы оба тяжело дышали. Воздух в комнате искрил от напряжения, способного воспламенить железное дерево.

Цзян Хаоян смотрел на мое лицо — покрасневшее, с припухшими, влажными губами, с глазами, в которых плескался коктейль из ненависти, страха и разбуженного демонического голода.

Его грудь судорожно вздымалась. Светлые, некогда бесстрастные глаза теперь были глазами безумца, вкусившего запретный плод и осознавшего, что он больше никогда не сможет утолить этот голод.

— Больше никаких побегов, Хуаньси, — хрипло произнес он, и его голос сорвался. — Потому что за каждую твою попытку покинуть меня...