Воин и Цветок - Яна Епринцева

миг я даю себе самую страшную клятву в своей жизни. Клятву перед этим чужим небом, перед равнодушным месяцем и перед собственной растоптанной гордостью. Я навсегда забуду предателя. Вычеркну его имя из памяти, словно Ратибора никогда и не существовало на этом свете. Каждая моя слеза по нему — последняя. Я вытравлю из сердца любое воспоминание о его улыбке, о его голосе, о его лживых поцелуях. И никогда не прощу. Для меня он мёртв.

Медленно поднимаюсь с лавки, игнорируя ноющую боль в теле, и закрываю окно. Тяжёлый засов с глухим стуком встаёт на место.

Оборачиваюсь и смотрю на спящего Яробора. Моего мужа. Моего хозяина. Он больше не пугает меня. Страх уступил место глухой, холодной решимости. Если мне суждено жить в этом жестоком мире, я научусь в нём выживать. Это единственное, что я могу сделать.

Глава 32

Вереница дней складывается в единую, беспросветную серую ленту. Тусклые и безжизненные дни тянутся однообразно. Они наполнены скукой и тоской по тому, чему у меня нет названия.

Время в тереме Яробора словно застыло на месте, превращаясь мою жизнь в бессмысленное существование, в нескончаемую осень, где нет места ни единому проблеску радости.

Нет, меня не мучают и не обижают. Слуги и Добрава по мере сил пытается заботиться. У меня много нарядов, золотых украшений, для меня готовят лучшую еду, правда, по меркам этого мира.

Яробор же с каждым днём становится всё более одержим мной. Иногда он пугает своей ненасытностью. Каждую ночь клеймит мою кожу горячими, властными поцелуями, будто стремясь оставить на теле невидимые метки. Он требует не просто отдавать ему тело. Требует подчинения и ответной, такой же безумной любви. Он хочет завладеть всеми мыслями, заставить меня дышать им одним.

Но я не способна на чувства. К нему или к кому-то другому. Моя душа сгорела дотла в тот день, когда меня вывели на помост посреди площади. Моё сердце осталось там — осколками под ногами толпы. А как без него полюбить? Никак. Не получится.

Я безропотно принимаю ласки мужа, позволяю делать с собой всё, что ему угодно. Он горит, но не может зажечь меня в ответ. Без эмоций наблюдаю за его попытками разжечь пламя в ледяной статуе, не мешаю, но и не стремлюсь помогать. Просто это выше моих сил. Я больше не верю, что смогу полюбить хоть кого-нибудь в этой жизни.

И чем дальше, тем хуже я себя чувствую, мне плохо физически, а не только морально. С каждым днём моё самочувствие ухудшается. Я даже начинаю подозревать у себя какую-то болезнь. Но лекарь, которого позвал в терем Яробор, сообщает мне то, от которого земля уходит из-под ног. Я беременна. Я ношу дитя мужчины, которого никогда не смогу полюбить.

Но растерянность моя длится недолго. Равнодушие, что стало моим постоянным спутником в этом богатом тереме, возвращается вновь. Пусть так. Мне всё равно.

Узнав о моей беременности, Яробор приходит в бурный восторг. Его радости нет предела. Грозный, могучий воин, перед которым трепещут враги, с благоговейным трепетом ждёт первенца, своего наследника, продолжение своего рода.

Его одержимость не утихает, она выходит на новый уровень, не давая мне ни секунды передышки. Он запрещает мне поднимать что-то тяжелее серебряного кубка, заваливает светлицу заморскими шелками, требует кормить меня лучшими яствами.

Ночами больше не берёт меня силой, старается быть нежным. А после прижимается лбом к моему животу и шепчет слова любви, от которых мне хочется кричать.

Яробор уверен, что ребёнок растопит моё сердце. Что теперь и я точно стану его — и душой, и телом. Но сама я в это не верю. Истерзанная душа моя противится любому проявлению чувств, боясь вновь пережить невыносимую боль, через которую пришлось пройти.

Последние месяцы перед родами тянутся особенно мучительно. Живот стал огромным, тяжёлым, сердце сковывает страх. Понимаю, что младенец большой, настоящий богатырь, как и его отец, и всё чаще испытываю страх не пережить роды.

Но не только это пугает. Я часами сижу у окна, положив ладони на это живот, чувствую, как под ними шевелится живое дитя, как бьётся его сердечко. Мне страшно. И этот страх глубже, чем просто боязнь боли. Настоящий ужас кроется глубже: я не знаю, смогу ли полюбить этого ребёнка. Вдруг, едва взглянув на него, я увижу черты Яробора и почувствую лишь отторжение?

Когда начинаются схватки, страх мой вспыхивает с новой силой.

Узнав о начавшихся родах, Яробор мгновенно теряет свою уверенность. Он бледнеет, кричит на слуг и поднимает на ноги весь терем.

Даже несмотря на боль, нахожу в себе силы удивляться этой перемене. Понимаю — он боится. За меня, за ребёнка. Но даже это не трогает моё сердце. Его ведь нет, сердца этого. Он растоптано сапогами воинов на той площади.

По приказу Яробора в терем слетаются все, кто может хоть как-то помочь: бабка-повитуха, седой ведун из лесного скита и даже заморский лекарь, который живёт у самого князя.

Вокруг меня поднимается суета. Яробор сверкает испуганными чёрными глазищами, лекарь перебирает свои мудрёные инструменты, ведун начинает раскладывать обережные кости и бормотать защитные заклинания, желая прогнать злых духов, но старая повитуха решительно выставляет всех посторонних.

— Нечего мужам здесь делать, только роженицу пугать! Сами справимся.

И всё подчиняются, не спорят, признают её авторитет в этом деле. В светлице остаются лишь повитуха, одна чернавка, да Добрава.

Страх скручивает внутренности с новой силой. Но вспышки боли, что идут, уже почти не давая передышки, вытесняют его. Просто жду, пока всё закончится.

Когда приходит время, меня, задыхающуюся от боли, ведут через холодный двор в баню. Я уже знаю, что все женщины этого мира, будь то княгини или крестьянки, рожают только в этом сакральном месте.

Баня встречает удушливым жаром, запахом распаренной берёзы и горькой полыни — повитуха уже жжёт травы в углу, изгоняя нечисть. На пороге густо насыпана соль, а под деревянным полоком поблёскивает сталью топор — оберег от духов, чтобы не утащили младенца.

— Развязывай всё! Косы расплетай, узлы рви! — командует повитуха Добраве. — В тереме все сундуки отпереть, засовы снять!

Мне распускают волосы. Огненный спазм скручивает внутренности, заставляя закричать, но повитуха жёстко зажимает мне рот ладонью:

— Не смей, Леля! Терпи. Криком бесов призовёшь, дитя утянут. Хватайся за брус, держись!

Меня заставляют подняться, закинув руки на тяжёлую потолочную балку. Ноги дрожат, тело горит, а перед глазами плывут чёрные круги. Повитуха начинает глухо, монотонно бормотать заговор.

За стенами бани,