Воин и Цветок - Яна Епринцева

Весь этот терем полон чужих запахов и звуков. Чужая жизнью, в которую меня швырнули, как побитую собаку. Будущее здесь видится мне бесконечной, липкой чернотой. Без просвета. Без надежды. Каждый день в этом доме будет медленным умиранием. А может, и быстрым. Кто знает, как со мной обойдётся чёрный сокол.

В коридоре раздаётся тяжёлый стук кованых сапог. Шаги. Уверенные. Хозяйские. Они приближаются к моей двери.

Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь. Ловлю ртом воздух, но лёгкие словно забиты сухими опилками. Хватаюсь пальцами за ворот платья, тяну его, но кислорода от этого больше не становится.

Шаги затихают прямо у порога. Засов на двери начинает медленно, скрежеща, подниматься.

Дверь подаётся назад с тяжёлым, стонущим скрипом. В проёме вырастает его силуэт. Огромный, заслоняющий собой весь свет из коридора. Яробор. Он пришёл.

Сейчас накажет меня за то, в чём я не виновата. За то, что отдалась Ратибору, лишила своего нового хозяина удовольствия стать первым.

Настороженно замираю, впиваюсь взглядом в резко очерченное лицо.

Не понимаю… от Яробора не веет злобой. Напротив, в его осанке, в мягком движении плеч угадывается хищная, сытая расслабленность. Он не собирается нападать или наказывать. Он пришёл забрать свою законную добычу, и как будто его всё устраивает. Или это только видимость?

Наши взгляды сталкиваются. Мой — затравленный, полный слепого ужаса и отвращения. Его — горящий, торжествующий. В полумраке светлицы глаза Яробора блестят, как у волка, который долго выслеживал добычу и, наконец, схватил и прижал к земле. На губах играет едва заметная, довольная усмешка. Он рад. Он счастлив так, как может быть счастлив завоеватель.

Яробор делает шаг внутрь комнаты и мягко прикрывает за собой дверь. Щелчок засова звучит для меня как выстрел. Перевожу дыхание через силу, чувствуя, как внутри всё скручивается от ледяной паники.

Я ждала наказания, ждала ярости, но эта искренняя, собственническая радость пугает меня во сто крат сильнее.

Сокол неторопливо снимает тяжёлый плащ, расшитый золотой нитью, бросает его на сундук. Его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица. Он упивается моим страхом.

Вспоминаю, как тогда в лесу он пытался схватить и унести… как меня защитил тот, кому я доверилась. Тот, кто сегодня просто отдал меня, как ненужную вещь.

И Яробор не забыл. Вижу по его торжествующей улыбке. Он ждал. И теперь желанный подарок судьбы сам упал ему в руки.

— Я пришёл, Леля, — его голос низкий, рокочущий, вибрирует в груди. Он делает ещё один шаг ко мне, сокращая расстояние. — Всё-таки боги не зря направили меня к тебе в тот день. Напрасно я тогда уступил. Но теперь ты моя. Навсегда моя.

Он не понял? Неужели ничего не понял про меня и Ратибора? Должно быть, так. Иначе бы рвал и метал, в этом сомнений нет.

Глава 30

Я молчу. Нервное напряжение проходит по телу волнами, заставляя колотиться. Зубы стучат так сильно, что приходится до боли стискивать челюсть. Я боюсь выдать себя, если открою рот.

Яробор останавливается в двух шагах. Его взгляд медленно скользит по моему телу сверху вниз — оценивающе, жадно. Он не торопится, наслаждается своим превосходством, своей безграничной властью.

Насмешливый взгляд задерживается на моём закрытом, жёстком платье.

Брови сокола взлетают вверх. Усмешка становится шире, но в ней нет злости — лишь азарт охотника, который видит глупое сопротивление, что только разогревает страсть.

— Добрава сказала, что ты упрямишься. Платье снимать не пожелала, — он протягивает руку.

Его пальцы, мозолистые от тяжёлого меча, касаются ворота моего платья, чуть задевая кожу на шее. Меня прошибает крупная дрожь.

— Думаешь, оно от меня защитит, Леля?

Он придвигается ближе, так что я чувствую жар его тела.

— Мне неважно, в одежде ты или без, — тихо, почти ласково шепчет он, и от этой ласки мне хочется кричать. — Ты моя. С ног до головы. И упрямство твоё мне даже по нраву. Из тебя выйдет отличная жена воина. Покорности я сам тебя научу.

В этот момент в груди вместо липкого страха вдруг закипает бешеная, отчаянная злость. Злость на Ратибора, который выбросил меня, как ненужную вещь. Злость на Яробора, который стоит здесь и улыбается, уверенный в своей победе.

Если не могу сбежать, я хотя бы сотру эту сытую усмешку с его лица. Пусть подавится. Резко вскидываю голову. Мой взгляд впивается в его лицо.

— Рано радуешься, — мой голос звучит хрипло, но твёрдо. Я выдавливаю из себя злую, кривую усмешку. — Думаешь, взял чистую девицу? Думаешь, первый будешь?

Пальцы Яробора на моём вороте замирают. Я вижу, как сужаются его зрачки.

— Ратибор уже взял своё, — чеканю каждое слово, глядя, как лицо воина начинает каменеть. — Давно взял. Я ему надоела, вот он тебя и порадовал. Бросил, как собаке обглоданную кость. А ты и рад. На чужие объедки позарился.

Воздух в светлице вмиг становится густым и раскалённым. Тишина взрывается грохотом моего собственного сердца. Я знаю, что играю со смертью. Яробор — могучий воин, он может убить меня одним ударом ладони. Но в этот миг мне наплевать.

Его пальцы медленно, почти невесомо соскальзывают с моего воротника. Усмешка медленно гаснет. Лицо Яробора превращается в холодную, застывшую маску. А тяжёлая ладонь сама собой опускается на рукоять ножа на поясе.

Он молчит слишком долго. И это молчание пугает меня сильнее любого крика.

Я жду удара. Сжимаюсь, готовая к тому, что его тяжёлая ладонь снесёт меня с ног, или сталь ножа блеснёт в полумраке. Закрываю глаза, мысленно прощаясь с жизнью.

Но удара не следует. Вместо этого я слышу тихий, глубокий выдох. В нём нет гнева. В нём… всё та же жажда обладания?

Распахиваю глаза. Яробор смотрит на меня, и его каменное лицо медленно оттаивает. Улыбка вновь трогает полные губы. Он не тянется к ножу. Он смотрит на меня с такой бешеной, тёмной нежностью, от которой у меня подкашиваются ноги.

— Думаешь, для меня это имеет значение? — тихо спрашивает он.

Делает шаг вперёд, вплотную, сминая моё слабое сопротивление весом своего тела. Его ладони ложатся на стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку.

— Думаешь, если до тебя дотронулся Ратибор, я вышвырну вон? Отдам обратно? — Его голос падает до опасного, интимного шёпота. — Нет, Леля. Ты плохо меня знаешь. Пусть так. Это всё не имеет значения.