Воин и Цветок - Яна Епринцева

class="p1">Его пальцы вновь находят мой ворот, но на этот раз они не колеблются. Одним резким, мощным движением Яробор рвёт плотную ткань праздничного платья. Со звонким стуком разлетаются по полу жемчужные пуговицы, разорванное платье ползёт вниз, обнажая шею и плечи. Вышивка, за которую так волновалась Добрава, трещит и расползается на части.

— Хоть испорченная, хоть невинная. Любая… — выдыхает он прямо мне в губы, обжигая хмельным дыханием. — Ты моя. С этого дня и до самого последнего вздоха. Я заберу тебя у него. Выжгу его имя из твоей памяти, из твоего сердца. Каждую ночь буду доказывать, чья ты женщина. Ты навеки усвоишь, что принадлежишь только мне.

Он перехватывает мои запястья одной рукой, прижимая их к брёвнам над головой, а второй мягко, но властно берёт за подбородок, заставляя смотреть только на него.

— Ратибор совершил глупость, когда отдал тебя мне, — шепчет Яробор, и в его глазах вспыхивает первобытный огонь. — Потому что назад я уже не верну. Никогда. Ты теперь навсегда только моя. Запомни это. Крепко-накрепко запомни.

Обескураженная, я не нахожу в себе сил сопротивляться, когда раскалённые мужские губы находят мой рот и с жадностью впиваются в него безжалостным поцелуем.

Глава 31

Темнота комнаты кажется ощутимой тяжёлой. Она давит на грудь, не позволяет вздохнуть. Я могу её потрогать, если захочу. Но мне не до этого.

Лежу, уткнувшись лицом в расшитый край пуховой подушки, и беззвучно плачу. Слёзы жгут глаза, скатываются по щекам и мгновенно впитываются в жёсткую ткань.

Мне больно. Я будто вся, с головы до ног превратилась в одну кровоточащую рану, пусть даже внешне это не видно. Каждое движение отзывается тупой, ноющей болью. Поэтому стараюсь не шевелиться.

Яробор был груб. Но винить в этой грубости я могу лишь себя. Или нет? Был бы он более сдержан, если бы не моё признание? Не верю. Он по своей сути такой — жестокий, властный, без колебаний берущий своё. Стоит ли надеяться, что в постели он поведёт себя по-другому, будет нежным, как тот… предатель.

И всё же, сама виновата. Сама.

Гордо заявила, что опытная, что знала мужчину… А на деле? Что я знала? У меня был всего одни раз, с ним, с предателем...

Невыносимая тоска сжимает сердце. Привычная дурнота подкатывает к горлу. Ненавижу их обоих! Ненавижу и сгораю от стыда и собственного бессилия.

И телесная боль — ничто. Настоящий ад полыхает внутри. Растоптанная, преданная любовь жжёт душу калёным железом, выжигая дотла. Перед глазами навязчивым видением стоит лицо Ратибора — спокойное, равнодушное, когда он отдаёт меня первому попавшемуся воину. Как он мог после того, что было? За что?

Несправедливость происходящего и обида раздирают изнутри не позволяя успокоиться, не давая ни секунды передышки.

Рядом сопит Яробор. Спит спокойным сном победителя. Тяжёлая, мощная рука лежит у меня на пояснице. Сокол даже во сне сторожит свою добычу, чтобы не сбежала. Можно подумать, мне есть куда бежать. Я и в своём-то мире была безвольной куклой, а здесь и подавно.

Мне страшно лежать вот так в темноте. И присутствие Яробора лишь усиливает тревогу, а вовсе не успокаивает. Большой дом живёт своей непривычной и оттого пугающей жизнью. Большие дубовые брёвна, из которых сложены стены, тихонько потрескиваю, будто кто-то стучит по ним снаружи. Шорохи и звуки доносятся со всех сторон. Кажется, терем недовольно ворочается, пытаясь выжить чужачку, явившуюся без спроса.

Из углов выползают длинные, уродливые тени. За слюдяным окном жалобно, по-птичьи завывает ночной ветер, блуждая среди высоких крыш и частокола. Где-то внизу, на дворе, глухо гремит цепь, и протяжно, тоскливо воет сторожевой пёс. Его вой подхватывает другой, а за ним и третий, уводя этот пугающий звук в сторону чёрного леса.

Мурашки ползут по телу, но лежать вот так и размазывать слёзы — невыносимо. Дурнота, от осознания своего бессилия и ничтожества, накатывает волнами. Мне не нравится запах терема. Травы, что развешаны для защиты от злых духов, воск, пыль пуховых перин, терпкий мужской дух моего новоявленного мужа, всё это забивает нос, не позволяет нормально вдохнуть. Кажется, ещё немного и задохнусь. Нужно открыть окно и впустить в комнату свежего воздуха.

Аккуратно, едва дыша, перекладываю тяжёлую руку Яробора на покрывало. Замираю прислушиваясь. Он лишь глухо мычит во сне, но не просыпается. Выдыхаю. Я не хочу, чтобы он проснулся, касался меня или что-то говорил. Я не вынесу, мне нужно время, чтобы смириться, принять свою участь.

Выждав несколько минут, неслышно соскальзываю с постели. Ступни касаются пушистого меха медвежьей шкуры. Морщась от тянущей боли между ног и внизу живота, медленно иду вперёд. Пусть болит.

Подхожу к узкому слюдяному окну, дёргаю засов и настежь распахиваю деревянную створку. В лицо тут же ударяет прохладный поток ночного воздуха. Я жадно глотаю его, пытаясь унять подступающий к горлу комок. Всё произошедшее в этой комнате, запахи чужого пота, воска и хмеля вызывают у меня тошноту. Голова кружится. Внутренности стягивает в тугой узел от отвращения к самой себе.

Ноги не держат. Бессильно опускаюсь на широкую дубовую лавку у окна. Прислоняюсь головой к холодному косяку и устремляю невидящий взгляд в чёрное ночное небо. Прямо над теремом мертвенным светом сияет месяц, заливая двор серебром. Но я не смотрю вниз, только туда, в густую бархатную тьму.

Вдруг в призрачном лунном свете что-то мелькает. Замираю, напрягаю зрение.

В вышине, прямо над высокой островерхой крышей терема, бесшумно кружит одинокий силуэт большой птицы. Она делает широкий круг, ловя холодные потоки ветра. Что-то знакомое есть в расправленных крыльях…

Сердце пропускает удар, а затем пускается в бешеный галоп. Дыхание перехватывает. Грудь сдавливает так, что я не могу сделать даже короткий вдох. Ведь в это мгновение мне кажется, что перья этой птицы отливают чистым, холодным серебром.

Дикая, безумная мысль обжигает сознание. Неужели это он? Прилетел? Для чего? Посмеяться?

Сердце бьётся о рёбра с удвоенной силой, разрываясь между безумной надеждой и новой, ещё более горькой волной отчаяния.

Птица делает последний, широкий круг над частоколом и камнем падает вниз, растворяясь в чёрных кронах векового леса. Исчезает, словно её и не было. Словно серебряный сокол лишь морок, рождённый моей израненной душой и лихорадочным бредом.

Перевожу взгляд на свои дрожащие ладони. Закрываю глаза. Внутри меня что-то окончательно ломается с тихим, сухим щелчком. Паника и глупая, детская надежда уходят, оставляя после себя лишь выжженную, ледяную пустыню.

Даже если это он. Пусть кружит. Пусть смотрит. Мне всё равно.

В этот