Я не злая мачеха! Воспитать наследника Тьмы - Ianluv

рубашке с расстегнутым воротом. Без доспехов и регалий он выглядел... иначе. Глубокие тени под глазами, жесткая линия челюсти, шрам, уходящий под воротник. Это был не «Герцог-ледокол», а человек, чей ресурс был выработан до предела.

— В моем графике сегодня предусмотрен «разбор полетов», Аларик, — ответила я, стараясь сохранять профессиональный тон. — Вчерашний инцидент с Кроссом показал, что Леон готов к интеграции в социум. Но он не готов к общению с вами.

Аларик замер. Его магия — холодная, острая, как битое стекло — на мгновение коснулась моей «дегтярной» ауры и тут же отпрянула.

— Я не умею с ним говорить, — честно признал он. Его прямолинейность была его главной системной характеристикой. — На войне всё просто: приказ, исполнение, результат. С ним... я чувствую себя так, будто иду по минному полю без детектора. Одно неверное слово — и его глаза наполняются тем самым ужасом, который я видел у него в детстве.

— Потому что вы транслируете ему «военный режим», — я сделала шаг навстречу, нарушая его личное пространство. В педагогике это называется «метод сближения». — Для ребенка ваш голос — это команда «Смирно!», а ваше молчание — ожидание наказания. У вас отсутствует драйвер «Нежность», Аларик. Мы должны его установить. Прямо сейчас.

Он горько усмехнулся:

— Нежность? Во мне ее не осталось после трех лет в ледниках Севера. Там выживают только те, кто превратил свое сердце в кусок обсидиана.

— Тогда нам придется провести программную дефрагментацию вашего сердца, — я посмотрела ему прямо в глаза. — Сегодня днем мы устроим чаепитие. Только вы, я и Леон. Никаких слуг, никаких обсуждений политики или границ. Ваша задача — просто быть отцом. Не командиром, не герцогом. Просто Алариком.

— Это будет катастрофа, — глухо произнес он.

— Оставьте прогнозирование рисков мне. Ваша задача — явиться в малую садовую беседку в четырнадцать ноль-ноль. Без оружия. В гражданском. И, желательно, с улыбкой, которая не будет напоминать оскал голодного волка.

* * *

Подготовка к «Операции: Чай» заняла всё утро. Я инструктировала Леона, как если бы готовила его к высадке на враждебную планету.

— Помни, Леон, — говорила я, поправляя ему воротничок. — Папа — это как большой, очень сложный механизм. Он долго был в ремонте... на войне. Его настройки сбились, и он может казаться холодным, но внутри него живет тот же огонь, что и в тебе. Твоя задача сегодня — показать ему свои рисунки.

— А если он скажет, что это «недостаточно стратегически важно»? — Леон серьезно посмотрел на меня. В его лексиконе уже начали проскальзывать словечки Аларика, что было одновременно мило и пугающе.

— Тогда я применю к нему «педагогическое взыскание», — подмигнула я. — А теперь иди, выбери самый лучший рисунок. Тот, где мы втроем.

В четырнадцать ноль-ноль я сидела в беседке, окруженной цветущими розами. В воздухе пахло медом и предчувствием грозы. На столе стоял сервиз из тончайшего фарфора — подарок императора, который я решила использовать без малейшего трепета. Если мы собираемся строить новую реальность, то делать это нужно красиво.

Аларик появился вовремя. Пунктуальность была вшита в его код. Он действительно сменил мундир на простой темно-синий камзол, и — о чудо! — на его поясе не было меча. Но его походка... Он шел так, будто ожидал засады за каждым кустом роз.

— Объект на позиции, — прошептала я себе под нос.

Леон сидел рядом со мной, вцепившись в папку с рисунками. Когда тень Аларика накрыла стол, мальчик заметно втянул голову в плечи.

— Добрый день, — голос Аларика был слишком громким для тихой беседки. Он прокашлялся и попробовал тише: — Добрый день, Леон. Сера... Елена.

— Присаживайтесь, ваша светлость, — я указала на стул напротив сына. — У нас сегодня по плану ознакомление с творческими достижениями младшего поколения.

Наступила тишина. Та самая «мертвая зона», когда сервер зависает, не зная, какой файл запустить следующим. Аларик смотрел на чашку с чаем, словно видел ее впервые. Леон смотрел на свои ботинки.

— Леон, — мягко подтолкнула я. — Покажи папе, что ты нарисовал вчера вечером.

Мальчик медленно вытащил лист. Это был рисунок углем и мелом: огромный черный замок, а перед ним три фигуры, держащиеся за руки. Одна — массивная, в доспехах, другая — поменьше, в платье, и крошечная фигурка между ними.

Аларик взял листок. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, выглядели невероятно неуклюжими, удерживая тонкую бумагу. Он долго всматривался в рисунок. Я видела, как на его шее бьется жилка.

— Почему у меня... нет лица? — наконец спросил он. Его голос дрогнул.

Леон замер, испуганно глядя на отца. Я уже приготовилась вмешаться, но мальчик вдруг ответил:

— Потому что ты всегда в шлеме, папа. Даже когда ты его снимаешь, твоё лицо... оно как шлем. Оно не двигается.

Это был удар под дых. Прямое попадание в системное ядро. Аларик медленно опустил рисунок на стол. В его глазах отразилась такая острая, невыносимая боль, что у меня перехватило дыхание. Это не была холодность. Это была самоизоляция. Человек запер себя внутри своего «шлема», чтобы не сойти с ума от того, что он видел на войне.

— Леон, иди принеси тот рисунок с драконами, который ты спрятал в комнате, — быстро сказала я, понимая, что нам с Алариком нужен приватный канал связи.

Как только мальчик убежал, Аларик закрыл лицо руками. Его магия — обычно колючая — вдруг стала вязкой и тяжелой, резонируя с моим «дегтем».

— Он прав, — проглушил он сквозь ладони. — Я превратился в функциональный объект. Я забыл, как быть... живым. Елена, когда я смотрю на него, я вижу всё то, что я должен был защитить, но не смог. Всех тех детей, которых я видел в сожженных деревнях на границе... Каждый раз, когда я хочу его обнять, мне кажется, что мои руки всё еще в крови и гари.

Я почувствовала, как внутри меня что-то надломилось. Мой профессиональный цинизм, моя «техническая поддержка» — всё это дало сбой. Я увидела не «Объект А», а мужчину, который пронес через ад свою душу и теперь не знал, что с ней делать.

Я протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Мой «деготь» — эта темная, липкая магия — потекла к нему, но не как яд, а как связующее вещество. Она заполнила трещины в его ауре, согревая холодный обсидиан его сердца.

— Аларик, посмотрите на меня, — попросила я.

Он поднял голову. В его серых глазах, обычно напоминающих сталь, сейчас была прозрачная чистота раннего утра.

— Ваша вина — это системный шум. Он мешает вам видеть реальность. Леон не видит крови