Я не злая мачеха! Воспитать наследника Тьмы - Ianluv

на ваших руках. Он видит стену, через которую не может пробиться. Чтобы он перестал вас бояться, вы должны стать уязвимым. Покажите ему, что вам тоже бывает страшно. Что вам тоже... одиноко.

— Герцог Рид не может быть уязвимым, — автоматически выдал он старую догму.

— К черту герцога. Будьте отцом.

В этот момент вернулся Леон. Он нес рисунок, но остановился в паре шагов, глядя на наши сцепленные руки. На его лице отразилось такое изумление, будто он увидел, как солнце и луна сошлись на небе.

Аларик не отдернул руку. Напротив, он сжал мои пальцы чуть крепче, прежде чем отпустить.

— Иди сюда, сын, — сказал он. И это не был приказ. Это была просьба. — Покажи мне своих драконов. Я... я когда-то видел одного на Севере. Он был не такой красивый, как на твоем рисунке, но он умел выдыхать синее пламя.

Глаза Леона расширились.

— Настоящего? Синее?

— Да. Если хочешь, я расскажу тебе, как мы с отрядом обходили его логово. Но только если ты пообещаешь, что не будешь пытаться это повторить, когда вырастешь.

Следующие полчаса были самыми тихими и, пожалуй, самыми важными в истории дома Рид. Аларик рассказывал — скупо, короткими фразами, но с невероятным вниманием к деталям — о суровых красотах Севера. Он говорил о ледяных пещерах, о северном сиянии, которое похоже на разлитую в небе магию, о верных конях, которые могут согреть своим дыханием в самую лютую стужу.

Леон слушал, придвигаясь всё ближе и ближе, пока не оказался на коленях у отца. Аларик сначала напрягся, его тело стало жестким, как гранитная плита, но затем... медленно, почти неуверенно, он положил руку на спину мальчика.

Я сидела, потягивая уже остывший чай, и чувствовала, как внутри меня расцветает нечто опасное. Мой внутренний протокол «непредвзятости» был взломан. Я поймала себя на мысли, что любуюсь им. Тем, как смягчаются морщинки у его глаз, когда он слышит смех сына. Тем, как осторожно он касается волос ребенка.

Этот угрюмый, изломанный войной человек обладал невероятным внутренним достоинством. Он не пытался казаться лучше, чем он есть. Он просто учился. Учился любви, как ученик начальных классов учится писать первые буквы. И это было... красиво.

«Внимание, Елена Петровна, — подал голос мой внутренний голос. — Уровень эмпатии превышен. Риск возникновения романтической привязанности составляет восемьдесят пять процентов. Рекомендуется экстренная перезагрузка».

«Отказать», — мысленно ответила я.

Когда солнце начало клониться к закату, Леон, разомлевший от чая и рассказов, уснул прямо на руках у Аларика. Герцог сидел неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий момент.

— Его нужно отнести в спальню, — шепнула я.

Аларик кивнул. Он поднялся, бережно прижимая мальчика к груди. Я последовала за ними в дом. В коридорах особняка было тихо, только шаги Аларика — на удивление мягкие для такого крупного мужчины — отдавались от каменных стен.

Когда мы уложили Леона и Грета закрыла за нами дверь детской, мы остались одни в полумраке коридора.

— Вы справились, Аларик, — сказала я, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой волной. — Протокол «Первый контакт» прошел успешно. Уровень доверия объекта повышен на сорок пунктов.

Аларик не ответил. Он подошел ближе, и я оказалась прижата к стене. От него пахло хвоей, дорогим табаком и чем-то еще — чистой, мощной мужской энергией, которая заставляла мой «деготь» внутри бурлить от восторга.

— Вы удивительная женщина, Елена, — его голос был тихим шепотом, который пробирал до костей. — Я не знаю, откуда вы взялись в теле моей жены, и я не знаю, какие еще «протоколы» у вас в запасе. Но сегодня... сегодня я впервые за долгое время почувствовал себя не солдатом. А человеком.

Он протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были теплыми. Это было так просто и в то же время так интимно, что я на мгновение забыла, как дышать.

— Я просто делаю свою работу, — выдохнула я, хотя мой пульс выдавал меня с головой.

— Нет, — он покачал головой. — То, что вы делаете, не работа. Это магия посильнее моей. Вы восстанавливаете то, что было разрушено. Вы исцеляете нас.

Он медленно наклонился. Мой внутренний аналитик истошно орал о нарушении всех должностных инструкций, но я просто закрыла глаза. Его губы едва коснулись моих — это был не поцелуй, а скорее обещание, глубокое и серьезное, как клятва на крови.

Это длилось всего мгновение. Аларик отстранился, его лицо снова стало непроницаемым, но в глубине глаз всё еще искрилось то самое «синее пламя», о котором он рассказывал Леону.

— Завтра аудиенция в Малом кабинете, — произнес он, возвращаясь в режим «Герцога». — Император будет проверять нас на прочность. Он не просто хочет видеть Леона. Он хочет понять, контролируем ли мы его магию или она контролирует нас. И он хочет знать, кто вы на самом деле.

— Я — Серафина Рид для всего мира, — твердо ответила я, поправляя прическу. — И Елена — для вас. Этого достаточно.

— Императору этого будет мало. Но... — Аларик на мгновение замялся. — Что бы ни случилось в том кабинете, знайте: я не позволю ему тронуть вас. Теперь вы — часть моего «периметра». А я защищаю свои границы до последнего вздоха.

Он развернулся и ушел, чеканя шаг. А я осталась стоять в пустом коридоре, прижимая ладонь к горящим губам.

«Системная ошибка, — подумала я, сползая по стенке. — Глобальный сбой логики. Я влюбляюсь в персонажа из книги, в человека, которого должна была просто "подправить"».

Моя темная магия, мой «деготь», довольно зашевелился в глубине души, окрашивая мои мысли в глубокие, бархатистые тона. Он не видел в этом ошибки. Он видел в этом закономерный финал.

Я вернулась в свою комнату и открыла дневник, который начала вести вместо Серафины.

*«Запись № 9. Объект А (Аларик) проявил признаки эмоциональной разблокировки. Объект Л (Леон) демонстрирует стабильную привязанность. Личный статус автора: критическое повреждение профессиональной дистанции. Прогноз: завтрашняя аудиенция станет точкой невозврата. Либо мы станем легендой этой империи, либо ее самыми опасными врагами. Но, черт возьми, как же хорошо он целуется».*

Я уснула под утро, и мне снились драконы с синим пламенем, которые не жгли, а согревали. Но где-то на периферии сознания всё еще мелькала тень императрицы и холодный блеск Малого кабинета. Мы выиграли битву за семью, но война за наше право на существование только начиналась.

И в этой войне у меня не было инструкции. Только мое сердце и стальной голос воспитателя, который знал: если дети ведут себя плохо, значит, им просто нужно больше любви. Даже если эти дети — императоры.

*