Рождественский Пегас - Зои Чант

— Да что такого в этом чертовом кольце? — спросил он, почти смеясь, пока она вела раскопки в постели.

— Дело не в кольце. Дело в том, что оно символизирует. Ага!

Она выпрямилась, победно сжимая кулак.

— Что ты делаешь?

Уголки ее губ дрогнули. Он не понимал, то ли она смеется, то ли сдерживает слезы.

— Я призналась своей сове, как мне было плохо и почему. Сказала, что люблю тебя. И она отправилась добыть мне это. — ее глаза сияли, и он так и не понял: слезы ли это счастья или печали. Она перешла на шепот: — Она хотела всё исправить.

Она сжимала кольцо так же крепко, как когда он вытащил ее из воды. Тогда он даже не смог разжать ее кулак. Теперь же он осторожно, один за другим, разогнул ее пальцы. На ее ладони блеснуло чужое обручальное кольцо. Джексон сглотнул.

— На мои пальцы оно точно не налезет, — выдавил он.

— Мы не можем его оставить! — она отдернула руку и бросила кольцо на тумбочку. — Я сова, а не сорока.

— Но ты только что сказала, что твоя сова его и стащила.

— Мы его вернем, — решительно отрезала она. — Так будет правильно.

Сердце Джексона заколотилось о ребра.

— Я думал, ты хотела поступать неправильно?

Олли посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом, в котором больше не было тайн. Она была счастлива, и Джексон почувствовал, как в его душе приоткрывается дверца для надежды: может быть, и он имеет на это право.

— Это другое, — промурлыкала она. — Когда дело касается тебя, я всё еще собираюсь делать глупости. Пусть это не судьба, пусть мы не предназначены друг другу… я люблю тебя.

— И я тебя люблю.

Слова повисли в воздухе. Один удар сердца. Второй. А потом Олли поцеловала его. Ее губы всё еще были прохладными; Джексон обхватил ее руками и целовал до тех пор, пока они оба не начали задыхаться, а ледяная вода не превратилась в далекое воспоминание. Когда поцелуй прервался, они уже лежали — он даже не заметил, как это вышло, — запутавшись в одеялах.

— Двенадцать месяцев, — проворчала Олли, обжигая его щеку дыханием. — Двенадцать… что со мной было не так?

Она поцеловала его прежде, чем он успел ответить, и продолжала целовать, пока он не забыл сам вопрос. Ее тело, горячее и напряженное, прижималось к нему. Он провел руками по ее бокам. Прошло столько времени с тех пор, как он видел ее, касался ее… Он зашипел, когда ее пальцы наткнулись на свежий синяк у него на боку.

— Это откуда? — она очертила его контур так нежно, что стало только больнее.

— Пруд, — коротко бросил он. — Ты меня лягнула.

— Нет!

— И слава богу. Я же не видел… — он тряхнул головой. — Давай не будем об этом.

Она вздрогнула, и он перекатился, накрывая ее собой и крепко прижимая к себе. Ее грудь вздымалась под его телом. Он зарылся лицом в ее шею, убирая влажные пряди волос, а затем снова поцеловал ее — так, что она всхлипнула от желания. Он спускался всё ниже, дюйм за дюймом заново открывая ее для себя. Нежные поцелуи — в грудь, более настойчивые — в ложбинку между бедрами и животом. Он слегка прикусил ее бедро, и ее нога дернулась.

Олли прерывисто застонала. Ее руки блуждали по его плечам, по затылку, пальцы путались в волосах, словно она сама не знала: притянуть его обратно для поцелуя или толкнуть еще ниже. Он опустился ниже. Он целовал ее, горячую и влажную, лаская языком. Олли ахнула, ее тело выгнулось.

— Тебе хорошо? — пророкотал Джексон ей в кожу.

— О боже… — это был именно тот ответ, на который он надеялся.

Он ласкал ее, пока она не стала натянутой, как струна.

— Хватит. Пожалуйста. Вернись… ко мне… — взмолилась она.

Джексон сдался. Глаза Олли сияли. Губы были влажными и алыми, а кожа вокруг них чуть покраснела от его щетины. Он коснулся ее лица в безмолвном извинении, и она закрыла глаза, откидывая голову назад.

Джексон замер. Олли тут же распахнула глаза.

— Что случилось?

Всё. Джексон сглотнул.

— Ничего. Я просто…

— Джексон.

Он уронил голову на подушку рядом с ней. Он не мог заставить себя посмотреть ей в глаза. Не мог вынести этой заботы в ее голосе. Когда она поймет, почему он застыл…

Они лежали, сплетясь телами. Она всё еще дрожала; его самого колотило. Обладать ею, чувствовать ее в своих руках, вместе отдаваться этому оглушительному финалу — это было всё. К этому вело всё: поздние вечера под звездами, мимолетные взгляды, которые со временем становились всё дольше, безмолвные вопросы, которые наконец обрели голос… Они были вместе, и впервые на памяти Джексона всё в этом мире казалось правильным. Он сам казался себе правильным. Она открыла глаза.

— Прости, — прошептала Олли. — Мне следовало подумать.

Она коснулась его лица — осторожно, едва-едва. Кончики ее пальцев замерли рядом с его шрамом.

— Мне следовало понять, — продолжила она с горькой иронией, — что воссоздавать тот момент, когда я разбила тебе сердце, — плохая идея.

— Ты не виновата, — его голос звучал натянуто.

— Я должна была сообразить! У меня же были все… да тут даже не надо быть совой, чтобы увидеть проблему! — она застонала. — Прости. Господи, какой кошмар.

Джексон перекатился на спину. Она не убирала руку из его волос и не сопротивлялась, когда он притянул ее к себе, укрывая в коконе из одеял.

— Думаю, мы оба не особо пользовались мозгами, — признал он. — Не в этом смысле. Мы не можем…

— Я хочу. — Она смотрела на него, ожидая, и вся ее душа была в ее глазах. — Ты единственный мужчина, который мне нужен, Джексон Жиль. Даже если мы не пара. Даже если это не судьба.

В груди болезненно кольнуло. Да, ему было больно. Ему не нужно было слышать ее отказ тогда, двенадцать месяцев назад — всё было написано на ее лице. В том, как она отшатнулась, словно само его прикосновение было ей противно. А потом она произнесла это вслух, захлопнув перед ним двери рая и выбросив ключ. Тогда она будто полоснула топором по его сердцу. Но ей тоже было больно. Ее собственная сущность предала ее. Это должно было ранить глубже, чем…

— Ты уверена? — спросил он, как идиот.

Но Олли не стала бы винить его за желание переспросить. Она мимолетно, понимающе улыбнулась:

— Да. Мне надоело врать себе. Я не стану врать и тебе.

— Я тоже больше не могу