Ведьмы кениграйха - Анна Ланг

кениграйха, и далеко не всегда партизанские набеги имели успех. Вот и сегодня, диктор пафосно зачитывал слова самого кенига, желавшего застрелить мятежников. А кениг же повелел созвать население города на всеобщий суд.

Лили договорилась с Сильвией, что та, вместе с малышкой Одеттой останется дома — присматривать за Моникой. На самом деле Таттенбах призналась, что всеобщие обязательные казни — зрелище совсем не для ее изнеженной психики, поэтому женщины решили поберечь их патронессу.

Лили, Брунгильда, Цецилия и Паулина отправились на справедливый суд. Молчаливая толпа окружила помост, на котором собирались пристрелить мятежников. Люди молчали, на самом деле, они сочувствовали генералу, пока каждый из них боролся с голодом, холодом и нищетой, генерал боролся за будущее кениграйха, который никак не хотел становиться третьим Римом, как когда — то вдалбливала в Лили Эрнеста. Девушка со всех сторон видела лишь смерть, горе и нищету, а союзники, с попущения кенига, продолжали раздирать страну на части.

Лили, как и ее подруги по несчастью, стояли и смотрели, как однополчане генерала, один за одним, выкрикивали просьбу помиловать их военачальника, отца троих детей, а взамен просили взять их жизни.

— Мал — чать! А то вас всех расстреляют, — отрезал глава расстрельной бригады, бравый гвардеец с лихо подвернутыми усами. — Те, кто идёт против кенига, не достойны топтать эту землю. Скажите спасибо, что вас не напоили кипящей касторкой, и не подожгли ваш дом.

Лили не стала смотреть, как мятежника подвели к стене. Девушка слышала, как женщины в толпе гудели, что генерал попросил написать письмо супруге. После расстрела последние слова мятежника читала вслух вся площадь. Сердце Лили снова сжималось от горечи и беспомощности, когда она слышала, как священник, исполнивший последнюю волю покойного, читал последние простые слова.

"Сердце мое, половина души моей,

Я не буду говорить тебе громких слов, не нужно. Совсем скоро моя душа соединится с твоей, и я буду напрямую говорить с твоим сердцем.

Не оплакивай мою кончину, не сожалей, радуйся ей. Знай, что за свое отечество я счастливо сложил голову, вы с детьми просто простите меня.

Любите меня, когда я буду на небесах, или, кто знает, в геенне огненной, любите меня, ведь я этого недостоин, и мне это будет нужно. Учи детей быть сильными, стойкими и верными кениграйху. "

Вместе со священником и вдовой, читая последние строки убитого, плакала вся площадь.

— По домам, — заорала гвардия в черных рубашках, — или может, кто — то захотел составить компанию мятежникам? Что разнюнились, он был предатель, предатель!

Когда женщины вернулись домой, их встречала улыбающася малышка Одетта. Лили нашла в себе силы улыбнуться девочке, и обняла ее. Брунгильда и Цецилия не стали ужинать, и разошлись по своим комнатам. Сильвия Таттенбах наверху тихо утешала Монику.

* * *

Лили продолжала улыбаться и следующие дни, хотя душу ее плотно опутала вязкая горечь. Мир Лили сузился до обитательниц дома Таттенбах. Лили почти не видела Цецилию и Брунгильду — обе женщины приходили домой поздно вечером. Брунгильда иногда даже спала в ателье, а руки Цецилии были все в царапинах. Женщины благодарили Лили за пустую похлёбку, девушка подкладывала им кусочки желудевого хлеба, и не давала Сильвии делать то же самое. Лили привыкла обходиться малым, а иногда ей снился нежнейший хрустящий багет, нарезанный тонкими ломтиками, на которых блестящей лаковой горкой укладывалась черная икра. Фредерика обычно, завидев подобные тарталетки, фыркала: Фи, икра! а Лили все никак не могла наесться хлеба. И вот сейчас хлеб ей снился — аппетитный и хрустящий.

Моника снова взялась за свое. Даже удивительно, насколько потухшая и незаметная днём, вечерами Моника преображалась, и превращалась в обольстительную женщину в ярких платьях. Девушка возвращалась под утро, благоухающая алкоголем, запахами табака и крепким мужским парфюмом. Лили уговорила соседку принимать отвар из коры березы и лилоцветиков, так Моника не попадет опять к коновалу. А Моника приносила домой шоколад и табак. Ядреные сигары, которыми делились с девушкой союзники кениграйха, прибрала к себе Сильвия, сказав, что за табак на черном рынке она сможет даже выручить мыло. А шоколадные плитки больше всех порадовали крошку Одетту и Паулину.

Лили видела, как Паулина совсем сдала, у женщины ещё сохранились остатки рассудка, и она стала поговаривать, что сын к ней не придет. Сильвия взяла на себя грех, как потом она сказала Лили — Таттенбах сказала Паулине, что шоколад прислал ее сын. В глазах женщины вновь зажёгся свет, и она вновь стала умываться. А ещё Лили и Сильвия стали учить малышку Одетту, но не историям о величии кениграйха. Одетту учили выживать. Лили и Сильвия показывали девочке, у кого можно выбрать самые свежие продукты, как отличить пожухлые овощи, и как понять, сколько дней курица пролежала на прилавке и когда она, эта курица, бегала. А Лили рассказывала и показывала женщинам, как варить "суп из топора", из каких "подножных" трав получатся похлёбки и супы, какие травы можно пустить на противопростудные сборы, как сварить отвары, предотвращающие нежелательное зачатие.

А вечерами, когда Одетта, Сильвия и Лили, собирались за столом у керосиновой лампы, Сильвия показывала, как штопать одежду и как с помощью простых хитростей можно долго сохранять приличный вид. Например, пущенная по подолу лента скрасит обтрепанность юбки, а самодельные кружевные воротнички скроют ветхость платья.

Так Лили и жила, вместе с обитательницами дома Таттенбах. Девушка слышала о партизанах, о том, как кого — то лечили на сеновале, о том, как местный пастор отказался служить мессу и встал впереди мятежников, ведя их к Господу. Но все эти слухи и новости, шепотки, которые передавали на черном рынке, не занимали Лили.

Трудное существование не приводило девушку в отчаяние, она всегда встречала своих соседок ласковой улыбкой, а малышке Одетте Лили старалась дарить все нерастраченное тепло. За повседневными хлопотами, о том, что поесть и как согреться, о том, чтобы никто не хворал, Лили забыла о своем дне рождения.

В ночь, когда Лили исполнилось 19, девушка увидела во сне бабушку.

— Лили, радость моя, — бабушка обнимала Лили во сне, а девушке так захотелось верить, что все эти объятия могли бы быть и наяву. — Мне нужно сказать тебе о столь многом. Ты — ведьма, тебе нужно будет пробудить свой дар, и найти любовь.

Глава 28

Сны Лили

Бабушка во сне гладила Лили по голове, улыбалась всегдашней грустной улыбкой и продолжала рассказывать. А Лили поняла, что бабушка всегда была с ней, жила в потаенном уголке сердца.