Мертвый принц - Лизетт Маршалл

потому что эта проклятая долина, с её проклятыми хижинами и проклятыми могилами, никак не позволяла забыть, на что способны мои руны. — Кьелл никогда не был таким. Он был спокойным и… и рассудительным. Он был последним, кто заслуживал, чтобы ему отрубили пальцы, чтобы… чтобы…

Я даже не могла произнести это вслух.

Я не могла спать неделями после того, как это случилось, бродя по миру в полубезумном бреду, потому что каждый раз, стоило мне закрыть глаза, я снова видела, как Кьелл падает на грязную улицу, хватаясь безпалыми руками, пытаясь смягчить падение, тёмные кудри острижены так грубо, что кожа головы была изрезана.

— Ах да, — пробормотал Дурлейн у меня за спиной, и в его словах прозвучала тень горечи. — Пальцы.

Я моргнула.

И только тогда заметила, как напряглись его собственные руки на поводьях Смаджи, рваные линии на костяшках пальцев опасно поблёскивали в послеобеденном солнце.

Я не должна была чувствовать это лёгкое сжатие сердца. Это было тем, что этот ублюдок заслужил, раз сказал, что я заслуживаю той же участи… и всё же это было жестокое дело, и я была рада, так рада, найти причину не думать о Кьелле и о крови, пенящейся на его безжизненных губах.

— Ты не ведьма, — сказала я глухо.

— Твои проницательные наблюдения не перестают меня поражать, — ответил он, теперь уже ледяным тоном. — Нет, не ведьма.

— Тогда почему они…

— Ты рассчитываешь, что я вооружу тебя сведениями, Трага? — Он на мгновение замолчал, пока Смадж замедлилась, и направил её с тропы в сторону, чтобы обойти завал после оползня. — Ненавижу напоминать, но ты объявила войну. Не жди, что огнерождённая крыса будет столь великодушной.

Как будто он с радостью поделился бы этим, поступи я так же или даже будь я хоть немного мягче в своём отказе. Торговцами секретов не становятся, раздавая их бесплатно. Он и так знал обо мне слишком много — Ларк, Кьелл, мать. А всё, что я знала о нём…

У него есть сестра. Он жаждущая власти свинья.

Всё остальное: придворные сплетни и наблюдения.

— Хорошо. — Возможно, это было неразумное решение, но альтернатива была невыносима ничего не знать, осознавая, сколько знает он. — Расскажи, что случилось с твоими пальцами, и я отвечу на твой следующий вопрос. Обмен заложниками, так сказать.

Он не ответил сразу и уже это было маленькой победой: ему понадобилось десять ударов гипнотического цокота копыт Смаджи — цок, цок — чтобы выпрямиться у меня за спиной, напрячь бёдра, словно он готовился к чему-то.

— И именно этот вопрос ты хочешь задать в рамках нашей сделки? Почему мои дорогие братья решили избавить меня от пальцев?

— Почему они вообще тебя пытали, — поправила я, потому что он, конечно, снова пытался всё исказить, и я прекрасно видела, как он старается ускользнуть от сути.

— Они отрубили мне пальцы, потому что хотели причинить мне боль. Твоя очередь.

— Они могли бы просто убить тебя быстро и чисто, если хотели избавиться от тебя, верно? Зачем эти дополнительные… изыски?

Его пальцы дёрнулись.

— Пламя знает, почему Аранк вообще за тобой гонится. Я бы выгнал тебя из своего двора в первую же неделю.

Если бы только он это сделал.

Но я прикусила язык, потому что ублюдок снова уходил от ответа, и вместо этого сказала:

— Ты собирался ответить до наступления ночи?

Резкий вдох у меня за спиной.

— Было кое-что, что Лорн и Налзен хотели от меня перед тем, как перерезать мне горло, и я отказался это им отдать. Им пришлось проявить изобретательность в попытках заставить меня заговорить.

Я нахмурилась.

— Что именно?

— Не вижу, какое это имеет для тебя значение, — резко ответил он. — Они это уничтожили.

Конечно, для меня это не имело значения. В этом он был совершенно прав. Для него имело. Достаточно, чтобы его голос стал таким же напряжённым, как его бёдра, прижатые к моим, и если мне предстояло выжить неделями рядом с Дурлейном Аверре, мне не помешало бы знать несколько его слабых мест.

— А если я всё равно хочу знать? — сказала я.

Снова он замолчал на некоторое время. Лишь с огромным усилием мне удалось не обернуться в седле, как нетерпеливому ребёнку, и украдкой не взглянуть на его лицо, потому что я почти слышала, как он думает сквозь неумолимый стук копыт и плеск ручья неподалёку, и меня охватило внезапное, почти отчаянное желание узнать, каким выглядит многоликий принц, когда он не знает, какое лицо надеть.

Прежде чем я успела придумать повод обернуться, он резко сказал:

— Мой архив мёртвых.

Я не была уверена, чего именно ожидала.

Я лишь знала, что это точно не то.

— Твой… что? — в моём воображении мелькнули мрачные образы, разлагающиеся конечности на полках, банки с зубами и глазами. — Как ты вообще…

— Я не должен тебе это объяснять, — резко перебил он, и на этот раз его рука действительно поднялась, почти дотянувшись до моей груди, прежде чем он, кажется, осознал, что делает. Резким, дёрганым движением он отдёрнул её обратно. — Кровь. Кости. Любой материал, который маг смерти может использовать, чтобы вернуть мёртвых к жизни. Я взял за привычку сохранять это для врагов, которых убивал мой отец, для… ну, для людей, и…

У меня перехватило дыхание.

— Пол?

— Да. — Это почти прозвучало как рычание. — Разумеется.

Он собирался вернуть её.

Это его не оправдывало. Конечно, не оправдывало. Милая, светлая Поллара Эстиэн, которая относилась к знати как к безобидной шутке, а ко всем остальным, как к знати; которая знала по имени каждого слугу и нянчилась с их детьми, когда те болели. Поллара Эстиэн, которая в одну из ночей из самого ада втянула меня в свои собственные покои, одним взглядом окинула мою порванную одежду и окровавленные руки и сказала: я заставлю старого ублюдка дать тебе собственную комнату.

Тем самым старым ублюдком был её дядя, король Аранк Эстиэн, и комнату я получила уже на следующий день.

Она умерла, она была мертва, и она не вернулась, только это имело значение, а не смертельные игры, в которые человек за моей спиной играл с её жизнью, будто она была ничтожной пешкой. И всё же…

Ещё минуту назад я была уверена, что он почти не думал о её смерти, и это, как оказалось, было ложью.

Конечно.

Я отложила эти два слова в сторону — слишком запутанные, чтобы разбираться в них сейчас.

— Зачем ты вообще вёл этот архив? — спросила я вместо этого, осторожно, надеясь, что он не заметит, что я копаю слишком