Танец с огнем - Весела Костадинова

15

2012 г.

Анатолий громко хмыкнул на ее слова, посмотрев исподлобья, насмешливо.

— Ты-то может и не хочешь, Данка, вопрос не в тебе, а в том, оставят ли тебя в покое, — длинные, красивые пальцы быстро нарезали овощи для салата и побросали их в глубокую тарелку. Закончив, Лоскутов молча подвинул тарелку к себе, положил себе внушительную порцию мяса и овощей, потом небрежно пододвинул вторую тарелку к Дане. Сам сел напротив, широко расставив локти, будто занимая все пространство кухонного стола.

Дана осторожно надрезала кусочек мяса. Снаружи корочка была золотисто-хрустящей, а внутри — розовое, почти прозрачное, оно истекало горячим соком. Аромат ударил в нос так сильно, что она невольно сглотнула, хотя старалась делать вид, что ей все равно.

— Твое призвание — готовить, — ядовито заметила она. — Психолог из тебя никакой.

— Я во многом хорош, — самодовольно заметил Лоскутов. — Когда нечего жрать, Данка, и из скорпионов деликатес сделаешь.

Он не просто видел — пробовал на вкус всю ту грязь, страх и безысходность, о которых большинство людей предпочитает даже не думать.

Она положила вилку.

— Как ты оказался на службе? — внезапно спросила, устав ругаться.

— Как все, — пожал он плечами, — хорошая наследственность, умная голова, лучшее образование, какое только можно было выторговать, выучить или купить. И, конечно, закрытые московские элиты, где тебя с пеленок учат: кто ты, кому принадлежишь и как правильно падать на колени, не пачкая штанов. Ешь, пожалуйста, пока не остыло. На тебя смотреть без слез невозможно, — добавил он.

Она послушалась, разрезая мясо на кусочки.

— У меня, Дан, выбор был не особо большой, — продолжал Лоскутов. — С детства меня готовили на дипломатическую службу: языки, умение улыбаться, говорить одно — делать другое…. Многое еще. Потом МГИМО, потом… — он усмехнулся, — стажировка, где я проявил себя. Забавно, — он посмотрел на отрезанный кусочек у себя на вилке, — пока Леха злился на отца из-за своей матери, я злился на Леху из-за его свободы выбора.

Дана разжевала горошек перца, ощутив горечь во рту. Невольно поморщилась, но Лоскутов этого словно и не заметил.

— Отец и его пытался заставить пойти своим путем, а Леха встал в позу. 16-тилетний шкет дал папаше такой отпор, что все в доме уши прижимали. Ох и орали они тогда… — зеленые глаза засверкали от воспоминаний. — И он отстоял свое мнение, а отец сказал, что и пальцем больше для Лехи не пошевелит. Тот пожал плечами, собрал манатки и вечером на поезде уехал обратно к матери.

Дане хотелось сказать, что она не хочет ничего слышать об этом, но беда была том, что хотела. А Лоскутов замолчал, полностью переключившись на еду.

— Он не любил интриги, Дана, — тихо сказал Анатолий, — он хотел для себя другого. С детства воспитанный на земле дедом и матерью, он любил свой дом, свой край, свою землю. Дед его по матери занимал высокую должность еще при советах, управлял целым районом. Потом приватизировал многое, но не разбазарил, а преумножил. И был рад, что внук пойдет по его стопам. Отцу пришлось смириться, хотя он всегда кривил губы, понимая, что со своим потенциалом Алексей куда большего бы добился в Москве. Тот закончил сельхозакадемию, с каждым годом увеличивал свои владения, создавая крепкий агропромышленный комплекс. Но делал это спокойно, без криминала, договариваясь. Его уважали фермеры, он стал местным депутатом, но выше не лез — знал, что такое власть не понаслышке. Женился…. — в голосе Анатолия послышалась неподдельная боль. Такая, что Дане последний кусочек поперек горла встал.

— Они с Ами приехали в Москву. Тогда с отцом он уже худо-бедно помирился. Ждали внучку, а папаша эту девочку очень уж ждал — крыша на старости лет поехала по семье. Понял, блядун, что дороже семьи ничего нет. Я тогда тоже приехал… нужно было восстановиться. И увидев Амелию…. Возненавидел Леху. Ее невозможно было не любить, она на ангела была похожа…. И такая же добрая, — голос стал мягким, с тоской в каждом слове. — Ее и беременность не портила. Она видела наши натянутые отношения, пыталась примирить нас. И в ее руках мой упрямый брат становился как воск. Он любил ее, Дана, любил, пожалуй, больше всего на свете. А я … уехал подальше. Потому что и она любила его. Совсем юная девочка 21 года, которой еще жить и жить, всем нам — взрослым, циничным, битым — преподала самый простой и самый жестокий урок любви.

Он замолчал, глядя в темное окно, за которым вышедшая луна отражалась от моря, оставляя на нем длинную дорожку.

— Я уехал так далеко, как только смог. А Ами родила девочку, Иришку. Вышла на учебу — она училась на врача, а Леха… он ей во всем помогал. Дана, у них была счастливая семья. Он мог и на работу с Иришкой приехать, плевав на чужое мнение — она была его светом, его душой, его девочкой.

У женщины от тоски и боли сжалось сердце. Они оба знали, чем закончилась эта история. И оба молчали, не желая говорить.

— А потом появился Марат, — наконец, нарушил молчание Анатолий. — Волчара, недоносок…. У него, в отличие от Лехи, ничего святого в душе не было. Прости Дана, может тогда ты считала иначе, но это — правда. Выращенный в приюте отморозок, он таким был и таким и остался….

— Я знаю, — перебила женщина, снова, как там, на пляже, почувствовав острую головную боль. — Я знаю!

Лоскутов зацепил ее глазами и поджал губы, кивнув.

— Ты можешь кричать на меня, Данка, можешь ненавидеть, как ненавидишь Леху — и есть за что. Но ты не можешь не признать, что не Яров загнал тебя сюда. Алексей сидит и пока ничего предпринять не может вообще…. Да и не стал бы против тебя…

— Почему он сидит? — перебила Дана.

— Потому что пора ему кое-что в своей дурной башке пересмотреть. Приоритеты, так сказать. Охладиться — слишком многое уже запорол. Посидит несколько лет, подумает.

Дана невольно нахмурилась.

— Его Марат посадил…?

— Нет, — тут же покачал головой Лоскутов. — Его посадил я. Марат его бы убил. Больше такой ошибки, как оставить Ярова в живых, Лодыгин бы не совершил. Ему не нужны враги за спиной, Дана. Как и мой брат, Марат далеко не глуп. Но в отличие от моего брата границ у него нет и не будет. Человек, которому все равно на всех вокруг, кроме себя. Ты думаешь, он Наденьку любит? — Анатолий брезгливо поморщился, — Нет. Все для него — только пешки. Не люди — ресурсы.