Танец с огнем - Весела Костадинова

— Оставь меня уже! Убей! Хватит! Я так больше не могу! Слышишь! Не могу! Ты сломал меня! Сломал! Доказал, что я никто, пустышка! И это правда! Что тебе еще надо? Что?

— Дана…

— Не прикасайся ко мне больше! Ненавижу тебя… Мерзкая ты мразь… Ты такое же ничтожество, как и я. Отличная пара, да? Бесплодная сучка и тупой садист… Марат сейчас в аду ржет над нами. Потому что мы — оба отбросы. Оба пустые внутри. Заканчивай уже! Убей! Или отдай своим псам — мне все равно! Я же просто вещь! Вещь! Слышишь?! Ненавижу… ненавижу… Мне все равно! Слышишь? Ненавижу тебя!

Она царапалась, как загнанный зверь, ногти оставляли красные полосы на его предплечьях, на шее, там, где кожа была тонкой и горячей. Зубы клацали в воздухе, несколько раз цепляли ткань футболки, однажды даже кожу над ключицей — коротко, резко, до крови. Она билась всем телом, выгибаясь, пытаясь выскользнуть из стального обхвата его рук, но каждый рывок только сильнее прижимал ее грудью к его груди, бедрами к его бедрам, животом к животу. Тонкая, уже влажная от пота футболка липла к обоим, превращая их в одно горячее, задыхающееся существо.

— Дана…

— Заткнись, Яров! — голос ее сорвался на хриплый, надрывный вопль. — Заткнись, заткнись, заткнись!

Она дернула головой, пытаясь ударить его лбом в лицо, но он успел отклониться — едва-едва, на сантиметр. Ее волосы хлестнули его по щеке, мокрые от слез и пота.

— Ты ведь просто насильник и урод, знаешь? Меня воротит от твоей рожи. От твоего запаха. Меня тошнит от тебя! — каждое слово выплевывалось, как яд. — И от себя тоже тошнит. Знаешь, Марат был прав. Он был абсолютно прав, когда все это устроил! Он и тебе твое место показал, и мне заодно. Он на голову выше вас обоих — и тебя, и меня. Жаль, что он сдох, Яров. Жаль до слез. Потому что он заслужил увидеть это представление: две жалкие мрази в одной кровати, в одной вони, в одном позоре…

Она сделала паузу — короткую, судорожную, чтобы глотнуть воздуха, — и вдруг ее губы растянулись в страшной, кривой улыбке, полной ненависти и самоуничижения.

— Хочешь трахнуть напоследок? Дак давай. Делай. Я вся тобой пропитана. Твоим ничтожеством, твоим… — она запнулась, увидев, как в полумраке меняется его взгляд. Как зрачки расширяются, как скулы проступают резче, как челюсть сжимается так, что проступают желваки. — Ты же только так сейчас и можешь, да? Только силой брать. Потому что ни одна женщина с тобой добровольно не ляжет. Никогда. У Марата хоть были деньги, внешность, ум, харизма… а у тебя что, Яров? Что у тебя есть? Ты же инвалид! И моральный и физический!

Она ощутила как пальцы со всей силы впились в ее запястья, оставляя синяки, но страха не было. Был только огонь понимания, во что она превратилась.

Подняла взгляд прямо в его лицо — близко, так близко, что видела каждую напряженную жилку на его висках, каждую тень под глазами, каждую каплю пота, скатывающуюся по скуле.

— Нет у тебя ничего, Яров, — голос ее стал неожиданно ровным, деловым, словно она зачитывала приговор. — Совсем ничего.

Пальцы его дрогнули — один короткий, неконтролируемый спазм. Она это почувствовала и продолжила, вбивая слова медленно, с наслаждением, с каким вбивают гвозди в крышку гроба.

— Тебя Марат поимел. Во все щели. И не только в прямом смысле. Он тебя сломал, разложил по полочкам, показал, кто здесь главный, а ты даже отомстить нормально не сумел. — Она чуть наклонила голову, будто разглядывая его с любопытством. — Решил отыграться на бабе. На мне. Думал, трахнешь шлюху — и станет легче? А в итоге опустился до подстилки. До дешевой, ничего не стоящей подделки. Даже на это у тебя силенок не хватило.

Она сделала паузу. Дала словам осесть. Дала ему вдохнуть их запах.

— Я лежала под тобой и думала только об одном: когда же ты, тварь, наконец кончишь. Смотрела в потолок, считала трещины, сдерживала рвоту. Каждый твой толчок — как плевок в лицо. Даже маратовскую шлюху ты удовлетворить не смог. Даже меня — уже сломанную, уже пустую — ты не смог довести хотя бы до притворного стона.

Ее губы дрогнули — не в улыбке, а в какой-то судорожной гримасе, которая могла бы сойти за улыбку только в аду.

— Знаешь, что самое смешное? — продолжила она шепотом, почти ласково. — Ты ведь все равно держишь меня сейчас. Все равно не отпускаешь. Потому что без этой ненависти, без этого дерьма у тебя действительно ничего не останется. Ни мести. Ни женщины. Ни даже иллюзии, что ты хоть в чем-то победил. Потому что он даже сдохнув остался мужиком, а ты — жалким подобием!

Она смотрела прямо в черные от бешенства глаза, чувствовала, еще мгновение и он сломает ей запястья.

— Давай, — сказала она тихо. Боли почти не ощущалось — адреналин сжигал все. — Давай, Яров, смелее. Сдави мне горло. Заставь замолчать, как ты это умеешь. Накачай наркотой до одури, брось в сауну, где меня оприходуют все твои люди по кругу. Пусть ржут, пусть плюют, пусть снимают на телефон — мне уже все равно.

Голос стал тоньше, выше, как натянутая струна перед разрывом.

— Я уже сдохла, слышишь? Меня больше нет. И не было никогда. Была только оболочка, которую Марат надувал, как шарик, а ты потом проткнул. И теперь из нее выходит только воздух. Только вонь.

Она медленно, демонстративно расслабила шею, запрокинула голову чуть назад, открывая горло — как будто приглашала. Как будто предлагала подарок.

— Ну же. Закончи. Сделай то, что он не успел. Докажи, что ты хоть в чем-то его переплюнул. Убей то, что от меня осталось. Потому что держать живой труп… это уже даже не садизм. Это просто скучно.

Ее зрачки были огромными. В них отражалось только его лицо — искаженное, мокрое от пота, с каплей крови, все еще медленно стекающей из царапины.

Хватка на запястьях ослабла.

Она ждала, закрыв глаза, надеясь, что он сейчас все-таки сломает ей шею. Или задушит. Хоть что-нибудь, лишь бы не чувствовать такого жжения внутри, словно все внутренности наизнанку вывернули. Только бы избавиться от стоящей перед глазами картинки нежной девушки с округлившимся животом — счастливой и довольной. Потому что вот она — настоящая жена Марата. А она, Дана… Она— это просто