Танец с огнем - Весела Костадинова

расходный материал. Дешевая проститутка, купленная за пачку денег, которую вытащили из кармана пиджака, даже не глядя на нее. Ее использовали, чтобы сбросить напряжение. Чтобы выместить злость. Чтобы почувствовать хоть какую-то власть. Ее тело — это мебель. Ее крики — фоновая музыка. Ее слезы — просто жидкость, которую можно вытереть салфеткой и забыть.

Но Яров не душил. Он наклонился к ней и капля крови из расцарапанного лица сорвалась вниз, упала на ее ключицу. Он наклонился еще ближе, находя губы губами.

И внезапно женщину пронзило первородное, незамутненное желание.

Какая к черту разница теперь? Она — шлюха. Шлюхой и останется. По крайней мере, хоть что-то почувствует. Хоть на несколько минут перестанет быть просто оболочкой, набитой ненавистью и воспоминаниями.

Она ответила.

Резко, яростно, впиваясь пальцами в его волосы, сжимая так, чтобы причинить боль. Отвечала не губами — всем телом: выгнулась навстречу, прижалась грудью к его груди, бедрами к его бедрам, ногтями впилась в затылок, царапая кожу до крови. Дрожала внутри — от возбуждения и отвращения одновременно, и эти два чувства не мешали друг другу, а сплетались в одно: в жгучую, невыносимую смесь.

Это было сродни борьбе.

Не секс — битва.

Он рвал на ней футболку — не снимая, а именно разрывая ткань с треском, обнажая кожу, еще горячую от слез и пота. Она в ответ вцепилась в его спину, оставляя новые борозды, чувствуя, как под ногтями проступает кровь. Он прижал ее запястья над головой одной рукой — жестко, до хруста, но уже не для того, чтобы сломать, а чтобы удержать, чтобы не дать ей вырваться и продолжить уничтожать их обоих по отдельности.

Она укусила его за нижнюю губу — сильно, до металла во рту. Он зарычал — низко, гортанно — и ответил тем же: впился зубами в ее шею, не до крови, но достаточно, чтобы оставить следы, чтобы она почувствовала себя помеченной. Каждое движение — удар. Каждый стон — проклятие. Каждый толчок — попытка добить то, что еще дышит внутри другого.

Она ненавидела его — и хотела его одновременно. Хотела так сильно, что это было больнее любых слов, которые она выкрикивала раньше.

Он ненавидел себя — и хотел ее, потому что она была последним, что у него осталось от той войны, которую он проиграл еще до ее начала.

Вошел резко, заполнив до края. Она только подалась к нему навстречу.

А потом перевернулась. Одним движением — быстрым, хищным — сбросила его под себя. Теперь она была сверху: колени по обе стороны от его бедер, ладони уперты в его грудь, ногти впились в кожу, оставляя новые красные полумесяцы. Она не смотрела ему в глаза. Не хотела. Просто двигалась — в своем ритме, жестком, быстром, безжалостном к ним обоим.

Рыжие волосы хлынули вниз, тяжелым каскадом упали на ее белую спину, разметались по плечам, как огненный плащ, закрывающий все, что могло бы остаться уязвимым. Несколько прядей прилипли к влажной коже, другие хлестали по его лицу при каждом рывке. Она не останавливалась. Не замедлялась. Просто брала — все, что могла взять, выжимая из этого момента каждую каплю ощущения.

Грудь ходила ходуном, соски терлись о его кожу, посылая разряды прямо в низ живота. Она закусила губу до крови, чтобы не кричать слишком рано, но крик все равно вырвался — хриплый, надрывный, почти звериный. Удовольствие накатило волной, такой сильной, что на миг потемнело в глазах.

И вот уже он оказался сверху. Вошел снова — медленно на этот раз. Не рывком, не для того, чтобы наказать. А чтобы почувствовать. Чтобы растянуть момент, чтобы каждый сантиметр ее тела запомнил его. Она выгнулась навстречу — невольно, инстинктивно, бедра приподнялись, ноги обхватили его талию, подталкивая глубже.

Он ускорился — постепенно, но неумолимо. Каждый толчок выбивал из нее воздух, каждый выход заставлял хватать его губами, как будто она тонула и он был единственным источником кислорода. Она стонала — уже не кричала, а именно стонала: низко, гортанно, срываясь на хрип, когда он находил ту самую точку внутри, от которой все тело сводило судорогой.

Ее руки скользнули вниз — по его спине, по пояснице, ниже, впиваясь в ягодицы, подталкивая его сильнее, быстрее. Он зарычал — тихо, в ее шею. И ее снова подхватило горячей волной.

Он не выдержал.

Еще несколько толчков — резких, отчаянных — и его накрыло. Он уткнулся лицом в ее шею, зарычал — низко, надломленно — и излился в нее, дрожа всем телом, как будто отдавал последнее, что у него осталось.

Лежал на ней не в силах пошевелиться. Только перенес вес на свои руки, чтобы она могла дышать.

Дана закрыла глаза.

Все.

Конец.

Ее в любом случае больше нет. Какая теперь разница, кто станет ее новым хозяином?

Яров пошевелился, привстал на локтях, наклонился к ней, зарываясь пальцами в волосы.

Дана не шевелилась, не открывала глаз. В голове, как и внутри было пусто.

Он лег рядом. Она слышала как щелкнула зажигалка, учуяла запах дорогих сигарет с нотами вишни и кожи, с тяжелым, сладковатым дымом. Раньше такого не было, он никогда не позволял себе задерживаться рядом после секса. Впрочем, раньше она не была его личной шлюхой. Она, как никак, была шлюхой Марата.

Перевела дыхание, подумав, когда же он уйдет. Или, с учетом того, что они были в его спальне, прикажет уйти ей?

Усталость навалилась внезапно, как мокрое одеяло: руки-ноги налились свинцом, веки стали неподъемными, мысли вязли, как в сиропе. Думать о завтра, о послезавтра, о том, что будет через час — не хотелось. Не получалось. Просто существовать в этом моменте — уже слишком.

— Я настолько тебе мерзок? — услышала вопрос, который ворвался в ее дрему.

Ничего не ответила — любой ответ звучал бы глупо и неискренне.

— Представляешь на моем месте своего Марата? — Яров даже не пытался скрыть в голосе издевку и ревность. — Когда я в тебе… ты думаешь о нем? О том, как он это делал? Лучше? Жестче? Дольше?

— Я плохо помню его лицо… — внезапно хрипло призналась Дана. — Первые дни… помнила как фотографию. А потом… все хуже и хуже… так что нет… я вообще никого не представляла, Яров. Я знаю, кто насиловал меня…

Он вздрогнул, поправил на ней одеяло и, похоже, затушил сигарету, устраиваясь рядом.

— Дана… — голос над самым ухом, дыхание щекочет шею, — я не могу тебя отпустить…. Не могу. Не потому что…. не потому что боюсь, что