Неопровержимая улика - Лейни Лоусон

— Бляяять, — я стону, запрокидывая голову.

Я не думала, что снова смогу почувствовать приближение оргазма так скоро, но звезды пляшут в глазах, а мои кости начинают казаться менее твердыми и больше похожими на парящие шелковые ленты.

— Это реально? — стонет он. Я не знаю, как ему вообще удается говорить сейчас, потому что он не прекращает своих неустанных толчков в меня. С каждым толчком я вдавливаюсь обратно в матрас. Снова. И снова.

Каким-то образом каждый раз жестче и идеальнее. Я больше не могу держать глаза открытыми, теряясь в ритмичном безумии.

— Почувствуй, — задыхаюсь я и хватаю его руку, чтобы приложить к своему бешено колотящемуся сердцу. Оно так неистово двигается, что я вижу, как бьется сквозь кожу. Он надавливает мне на грудь и на мгновение замедляется, чтобы заземлиться, чувствуя, как кровь пульсирует во мне с такой скоростью.

Медленно его рука соскальзывает с моего сердца вверх, к горлу. В его глазах собственнический блеск, зубы скрежещут, а пальцы впиваются глубже в мою плоть, пока я смотрю ему в глаза.

Я практически парю от сочетания частого дыхания и его руки на моем горле, и это восхитительное ощущение.

Он наклоняется ближе, не выходя из меня. Наши пульсы сливаются в один, а мои стенки кажутся такими тонкими, что каждое мельчайшее движение ощущается сильнее. Я в ловушке, сбежать невозможно. И желания нет. Так легко отдать ему контроль. И он великолепен, когда главный.

— Еще одно правило, — рычит он.

Мои губы приоткрываются, и я ловлю каждое его слово, ожидая откровения, которое, кажется, посетило его после того, как он наконец оказался во мне впервые.

— Я не делюсь. Никогда.

Его голос такой низкий, что это едва различимое утверждение. Но слова вибрируют и грохочут в его груди, а мой мозг воспринимает их как команду, не подлежащую обсуждению. Его большой палец проводит по вене на моей шее, я вдыхаю так глубоко, как только могу.

— Только один человек чувствует каждую частичку тебя вот так. Трахает тебя, пока ты не перестанешь кричать. Кто?

— Ты, — задыхаюсь я.

— Скажи мое имя, — его лицо приближается на дюйм.

— Гейдж, — выдыхаю я в тот момент, когда он разжимает хватку на моем горле и перемещает руку, чтобы надавить на мой клитор. Он отводит бедра назад, а затем вонзается в меня одним глубоким ударом.

Я бы сражалась в мировой войне в одиночку ради того сногсшибательный взрыв, который последовал за этим. Он всепоглощающий. Пугающий. Сокрушительный.

В следующую минуту блаженства не существует ни времени, ни места. Оно длится, не позволяя мне дышать или пошевелиться хоть на дюйм, волна за волной. Он безжалостно трахает меня, пока я парю в оргазме. Это невероятное онемение, и в то же время — обострение каждого нерва в моем теле.

Только когда его рев освобождения звучит у меня в ухе, я пытаюсь пошевелиться. Мои руки онемели, но все равно тянутся к нему. Я царапаю и сжимаю его напряженные руки, пока его лицо опускается на кровать рядом с моим.

Он подносит руку и гладит мою щеку, бровь, лоб, пока его пальцы не зарываются в мои волосы. Это мягко и успокаивающе.

С каждой секундой он становится все нежнее, и вместе мы спускаемся с того, что я могу описать только как самое поразительное переживание в моей жизни.

Что.

За.

Черт.

Это.

Было.

И то, что он шепчет мне на ухо следом, лишь подтверждает это. Я, наверное, никогда не оправлюсь.

— Останься со мной сегодня?

ГЛАВА 20 Гейдж

Звук, который я не слышал целую вечность, эхом разносится по моей комнате. Старый будильник на телефоне — здесь скорее для смеха, честно говоря. Но я все равно ставлю его каждый день на те редкие случаи, когда перебираю на выходных и все равно нужно вставать и заниматься делами по ранчо. Обычно я просыпаюсь рано каждое утро, как часы.

Я двигаюсь, чтобы сбросить одеяло и потянуть руки — они почему-то затекли. Только когда открываю глаза и смотрю вниз, понимаю, что запутался в кренделе из голых загорелых ног и волос цвета солнца. Я довольно выдыхаю и улыбаюсь.

Я никогда не был так рад отсутствию камина в моей комнате зимой. Она цепляется за каждый дюйм меня, как паукообразная обезьянка. Кончик ее носа холодный: когда я поворачиваюсь на бок, она прижимает его прямо к моей груди. Как бы ни затекла моя правая рука под ней, я ни за что не пошевелю ею сейчас.

Будильник звучит снова, на этот раз слегка пробуждая ее, и я стону. Невозможно прижаться ко мне еще ближе, но она все равно пытается. Обхватывает мою ногу крепче, прижимаясь к бедру, и несколько раз тыкается носом, чтобы зарыться глубже в мою грудь.

Из этого положения я не могу дотянуться до телефона, чтобы отключить будильник, так что он продолжает надрываться.

— Тебе нужно вставать? — ее голос был сонным после того короткого сна, что у нас был прошлой ночью. Я бы с радостью спал по три часа за ночь, если бы это означало повторять все, что мы делали. Мы трахались три раза, как пара ненасытных молодоженов, которые держались до свадьбы.

Неохотно я освобождаю одну руку из-под ее шелковисто-мягкой кожи и нащупываю на тумбочке телефон, чтобы выключить его. Всего секунда — и я снова обвиваю ее собой, зарываясь обратно в простыни, словно в наш собственный личный кокон.

— Еще пять минут, — бормочу я в ложбинку между ее шеей и плечом.

Ее лицо прижато к верхней части моего плеча, и я чувствую, как уголки ее губ приподнимаются, касаясь моей кожи. Моя рука массирует ее поясницу вверх-вниз, когда раздается громкий стук в дверь.

Мы замираем. Мои глаза устремляются к двери, я осторожно опускаю голову Блайт под одеяло, когда дверная ручка поворачивается и щелкает. Я сгибаю одну ногу в непринужденной позе, чтобы прикрыть ее тело, спрятанное в кровати, и дверь распахивается.

— У меня две коровы на лечении от копытной гнили, доставка чана, и два злых ублюдка ноют, что кофе еще нет, а ты валяешься в постели?

Уоррен.

Мать твою.

— Я выйду через минуту, — надеюсь, это прозвучало не так панически, как на самом деле.

Рука скользит под простыни и щекочет свод моей стопы. Я дергаюсь, поднимаю брови и откидываюсь на спинку кровати, будто ничего не произошло. Это