Развод. Исцеление - Ева Шах

живот, волосы легли лучше обычного, губы были чуть ярче. Я не хотела выглядеть молодой. Не хотела выглядеть «после развода». Не хотела выглядеть жертвой, которую вывели в свет. Я хотела выглядеть собой. Женщиной. Просто женщиной.

И это оказалось самым трудным.

— Я боюсь, — призналась я тихо.

Оксана подошла сзади.

— Чего именно?

— Что сяду напротив него и всё время буду сравнивать с Георгием. Что любое хорошее слово покажется мне подозрительным. Что если он возьмёт меня за руку, я вздрогну не от нежности, а от памяти.

Она встретилась со мной взглядом в зеркале.

— Тогда скажи ему это.

— Прямо так?

— Прямо так. Нормальному мужчине можно говорить правду. Попробуй, тебе должно понравиться.

Ресторан оказался маленьким, тёплым, без пафоса. Тот же выбор, что и с бульоном — места, где не надо было никого играть. Глазков встал, когда я подошла. И это простое движение вдруг ударило по мне нежнее любого комплимента.

— Вы прекрасны, — сказал он.

Я села.

— Не слишком банально для врача?

— Я сейчас не врач.

У меня кольнуло внутри.

Вечер шёл медленно. Хорошо. Без попытки очаровать меня на скорость. Мы ели рыбу, салат, потом десерт, который я неожиданно захотела сама. Он рассказывал о работе, о том, как однажды на дежурстве принял роды прямо в лифте. Я смеялась так искренне, что сама не узнавала свой голос. Я рассказывала про детство, про море, про то, как однажды в пятнадцать решила, что никогда не выйду замуж за скучного мужчину, и как судьба потом издевательски напомнила мне об этом решении.

— Георгий был скучным? — спросил он осторожно.

Я покачала головой.

— Нет. Он был ярким. Просто яркость тоже может быть формой эгоизма.

Он кивнул.

Потом между нами повисла короткая тишина.

Я вдохнула.

— Можно я скажу неудобную вещь?

— Нужно.

— Если вы сейчас возьмёте меня за руку, я, возможно, отдёрну. Не потому что не хочу. А потому что ещё не умею не бояться.

Он посмотрел на меня очень спокойно.

— Спасибо, что сказали.

— И?

— И я не возьму, пока вы не захотите сами.

У меня сжалось горло.

— Вы какой-то невозможный.

— Нет. Просто давно понял, что согласие — самая сексуальная вещь в мире.

Я покраснела так резко, что он всё-таки улыбнулся.

После ужина мы вышли на улицу. Было холодно, но в воздухе уже держалась весна. Не календарная — настоящая, которая пахла мокрой землёй и обещанием.

Он проводил меня до машины. Мы остановились у двери.

Тишина.

Никаких сцен.

Никакого мужского нетерпения.

И именно это было самым страшным.

Потому что мне захотелось шагнуть к нему самой.

Я не шагнула.

Только подняла глаза.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что это было не страшно.

Он очень медленно кивнул.

— Для меня это много.

Я уже потянулась к ручке двери, когда он тихо сказал:

— Юлиана.

— Да?

— Я не тороплю вас. Но я рядом не из жалости.

Я закрыла глаза на секунду.

— Я знаю.

И села в машину, чувствуя, как сердце бьётся слишком живо.

Дома Оксана встретила меня в коридоре с хищным лицом.

— Ну?

Я сняла пальто, сапоги, положила ладонь на живот.

— Мне хорошо.

Она замерла. Потом обняла меня так крепко, что у меня снова защипало в носу.

Потому что после месяцев боли сказать «мне хорошо» — это было почти чудом.

Глава 32

Чудо длилось недолго.

Через два дня Людмила Мирова попала в больницу.

Мне позвонила не она. Георгий.

Я увидела его имя на экране в восемь утра и почти не хотела брать. Но взяла — не из-за него. Из-за странного предчувствия.

— Да?

Голос у него был хриплый, сорванный.

— Людмила потеряла ребёнка.

Я села.

Мир не рухнул. Нет. Но что-то очень тяжёлое, очень человеческое внутри меня опустилось на дно.

— Когда? — спросила я тихо.

— Ночью. Кровотечение. Её увезли, не спасли.

Я закрыла глаза.

О Боже.

Как бы я ни ненавидела их всех в какие-то моменты, ребёнок… ребёнок ни в чём не был виноват. И эта потеря пробила меня страшным холодом.

— Ты зачем звонишь мне? — спросила я после паузы.

Он долго молчал.

— Не знаю.

Это была первая правда от него за долгое время. Глупая, голая, бессмысленная, но правда.

— Георгий, — сказала я очень медленно. — Я сочувствую ей. Искренне. Но я не тот человек, которому ты должен звонить с этим.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

И он ответил:

— Потому что только ты понимаешь, что это такое — бояться за ребёнка каждую минуту.

У меня перехватило дыхание.

Да.

Вот это было страшно.

Не как бывший муж. Не как предатель. Как человек, стоящий перед пустотой, куда только что провалился его будущий ребёнок.

Я закрыла глаза.

— Позвони её матери. Врачу. Священнику. Кому угодно. Но не мне.

— Хорошо.

Он не отключился сразу.

— Юлиана.

— Что?

— Береги вашу девочку.

Я сжала телефон так сильно, что заболели пальцы.

— Иди.

Он отключился.

Я сидела на кровати, глядя в стену. Оксана вошла через минуту, увидела моё лицо и сразу спросила:

— Что случилось?

Я подняла на неё глаза.

— Людмила потеряла ребёнка.

Она побледнела.

— Господи…

Я прижала ладонь к животу. Моя дочь шевельнулась под рукой, едва заметно, как будто напомнила о себе живым движением.

И меня затопило.

Страхом.

Ярким. Животным. Всепоглощающим.

Я расплакалась так, как не плакала даже после развода. Не о них. О себе. О ней. О том, как всё хрупко. Как легко жизнь может выскользнуть из тела. Как мало у женщины контроля, даже когда она уже выстояла войну.

Оксана обнимала меня, шептала что-то, но я почти не слышала.

Вечером приехал Глазков.

Не по вызову. Сам.

Открыл дверь, увидел меня на диване с заплаканным лицом, присел рядом.

— Я знаю.

— Откуда?

— Из отделения.

Я закрыла лицо ладонями.

— Мне так страшно.

Он взял мои руки в свои. Осторожно. Тепло. Первый раз.

Я дёрнулась только на вдохе. Не от боли. От того, что внутри будто лопнула последняя натянутая нить.

— Смотрите на меня, — сказал он тихо.

Я подняла глаза.

— Ваша беременность сейчас под контролем. Девочка жива. Слышите? Жива. То, что произошло с другой женщиной, не ваш приговор.

— Но это может случиться…

— Может. Как и тысяча других страшных вещей в мире. Но вы не обязаны жить так, будто всё уже потеряно.

Слёзы текли и текли.

— Я не умею иначе.

— Научитесь. Со мной.

Эти два слова повисли между нами.

Со мной.

Не как обещание брака. Не как захват. Как предложение присутствия.

Я смотрела на него и впервые за всё