Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

— Такая холодная, — прошептал он. — И такая… настоящая.

Его рука скользнула ниже, к её шее. Пальцы легли на бьющуюся жилку у основания горла. Он замер, ощущая эту вибрацию жизни, такую хрупкую под его ладонью.

— Попроси, — его шёпот стал ещё тише, ещё более настойчивым. Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её кожи у виска. — Скажи мне остановиться… или позволь идти дальше. Но скажи. Дай мне слово. Любое слово.

Его рука медленно поползла по её плечу, скользнула по рукаву, ощупывая тонкую ткань и дрожь, пробегавшую под ней. Он не спешил. Каждое движение было мукой для него самого — мукой ожидания, мукой незнания. Его пальцы добрались до её талии, легли на неё. Даже через одежду Некрия почувствовала, как они дрожат.

— Я не могу… я не в силах оторваться, — признался он с горькой прямотой, его лоб упал ей на плечо. Он был слаб перед этим влечением, и в этой слабости была страшная сила. — Но я не трону тебя дальше без твоего позволения. Без твоего… желания.

Его губы коснулись её плеча сквозь ткань — несмелое, почти невинное прикосновение, полное такой тоски, что у неё сжалось сердце. Он целовал её платье, её ключицу, её шею — не страстно, а с отчаянной нежностью, словно пытался понять по вкусу её кожи, кто она и что ему с ней делать.

— Скажи «да», Некрия, — его голос прозвучал приглушённо, губами у её уха. — Или скажи «нет». Но разорви эту тишину. Она… сводит меня с ума.

Он хотел её так, что это было физической болью, но какая-то последняя, уцелевшая часть его души цеплялась за идею о её согласии как о единственном спасении. Как о доказательстве, что не всё в этом мире — сделка, притворство и насилие. Что можно чего-то захотеть вместе.

А она молчала. Задыхаясь в океане новых ощущений, в противоречии между запретом и тем тёмным, сладким ответным трепетом, что начинал отзываться в самых потаённых глубинах её существа на каждое его робкое прикосновение.

Некрия чувствовала, как её собственная воля тает под этой осадой.

Он оторвался от её шеи, чтобы снова взглянуть ей в лицо. Ноктифер искал в её взгляде ответ, какого-либо знака. Он видел смятение, страх, но — о, боги — он видел и то, что не было отвращением. Не было сопротивлением. Была та же потерянность, что и у него.

— Ты молчишь, — прошептал он. Его голос был смесью отчаяния и упрямства. — Значит, я ещё не зашёл слишком далеко. Или… ты боишься?

Его рука, лежавшая на её талии, медленно сдвинулась вверх, скользнула по её боку, едва касаясь изгиба под грудью. Некрия непроизвольно вздрогнула. Это был не отпор. Это была реакция. Чистая, неконтролируемая.

Ободрённый, Ноктифер снова склонился к её уху. Его губы почти коснулись мочки, и его шёпот стал горячим, влажным, проникающим прямо в мозг.

— Я хочу слышать твой голос. Хочу, чтобы ты позвала меня. Чтобы ты призналась, что хочешь этого не меньше моего. Что этот голод… он в тебе тоже.

Его пальцы начали стягивать платье с её плеч. Движения были неумелыми, дрожащими, но неотвратимыми.

— Скажи «продолжай», — настаивал он, целуя теперь уголок её губ, её закрытые веки. Его дыхание спуталось с её. — Скажи, что я не один в этом безумии.

Он не лгал. Он не мог пойти дальше без её слова. Это было его последним рубежом, его единственной надеждой на то, что происходящее между ними — не ещё одна грязная игра, навязанная извне, а нечто настоящее, родившееся в этом море люпинов. Но его тело, прижатое к её, его дрожь и жар говорили о том, что терпение его на исходе. Что если она и дальше будет молчать, эта мука разорвёт его на части.

Его взгляд, полный мольбы и вызова, впивался в неё, ожидая. Ждущий, чтобы она либо спасла его, оттолкнув, либо погубила окончательно, уступив. И в этой паузе, в этой томительной, невыносимой тишине, разрываемой лишь прерывистым дыханием и шелестом цветов, Некрия наконец поняла простую и страшную истину: её молчание было уже ответом. Молчаливым согласием. Только ему этого было недостаточно. Ему нужна была её капитуляция, произнесённая вслух. Её соучастие. Он не догадывался, что каждое его прикосновение, каждый шёпот выжгли в ней пустоту, куда теперь хлынуло осознание.

Она не хотела, чтобы он останавливался.

— Ты… боишься, — повторил он, но теперь в его голосе не было отчаяния. Было понимание. И новая, опасная нежность. — Потому что, признавшись, ты уже не сможешь отречься. От себя. От этого. От меня.

Его рука, лежавшая на её боку, медленно, с невероятным усилием воли, оторвалась. Он отстранился всего на дюйм, давая ей пространство, воздух, последний шанс бежать. Но его глаза не отпускали её.

— Я даю тебе выбор, Некрия. Последний. Молчание — это тоже ответ.

Он ждал. Вся его поза была криком этой ожидающей, застывшей надежды. А она… она смотрела на него. На этого юношу, который ломался под тяжестью короны. Который в своей слабости предлагал ей силу.

И тогда, сквозь огонь стыда и ледяной ужас, из её груди вырвался звук. Тихий, хриплый, почти неслышный над шёпотом люпинов. Не слово. Пока ещё не слово.

Стон.

Стон, в котором было и признание, и мольба. Он прозвучал громче любого крика.

И этого было достаточно. В его глазах что-то вспыхнуло и погасло, уступив место тёмной, бездонной решимости.

— Я понял, — прошептал он.

Ноктифер принял её стон как высшую форму согласия. И когда его губы наконец нашли её губы, это был уже не вопрос, а утверждение. Не исследование, а завоевание. Медленное, глубокое, безжалостно нежное, сметающее последние остатки её сопротивления. Его руки снова обрели силу, но теперь это была сила, направленная не на удержание, а на обладание.

Его руки, уже не дрожа, скользнули под её спину, прижимая её к себе, стирая последние следы холодной земли. Каждый изгиб её тела повторялся в напряжении его мускулов, каждое её прерывистое дыхание находило отклик в его груди. Он целовал её, как утопающий целует воздух, — отчаянно, глубоко, с благодарностью за каждый глоток.

Когда он наконец оторвался, чтобы перевести дыхание, его губы тут же нашли её шею, ключицу, оголённую грудь, оставляя на влажной коже едва заметные следы. Его пальцы довершили начатое — платье пало на землю, и прохладный воздух поля коснулся обнажённой кожи, заставив Некрию содрогнуться. Но тут же его ладони, тёплые и твёрдые, закрыли её.

— Видишь? — прошептал он у её уха. — Это не так страшно.

Он отстранился на мгновение, чтобы