Агентство неслыханной щедрости - Анна Ротш

— Но он не уточнил, — Ноктифер наклонился к её уху, — с кем именно я должен это… проявить.

Урок восемнадцатый

Тысячи, десятки тысяч стройных свечей-соцветий колыхались под лёгким движением воздуха, отливая перламутром и серебром. Это была не ухоженная клумба, а дикое, буйное пространство, чья ослепительная белизна резко контрастировала с тёмным камнем стен и свинцовым небом.

Ноктифер шёл молча, его взгляд скользил по люпинам, словно выискивая что-то. Наконец он остановился и, не говоря ни слова, начал срывать цветы. Не срезать, а именно срывать — бережно, у самого основания.

Он выбирал не самые идеальные, а самые живые — чуть наклонённые; с каплями влаги на лепестках; с лёгкой асимметрией, которая показывала неукротимую волю к жизни.

— В тот день, — вдруг заговорил он, не поднимая глаз, — никто не посмел подобрать букет.

Ноктифер сделал паузу, соединяя стебель с уже почти готовым букетом.

— Они завяли… — обернулся Ноктифер через плечо, — уже к утру.

Он встал, протянул букет, и его пальцы, холодные от росы, на мгновение коснулись её ладоней. Некрия уже потянулась принять его, уже почувствовала холод стеблей и головокружительный аромат, но в этот миг он… забрал его обратно.

Ноктифер сделал это легко, почти игриво, отступив на полшага. Букет остался в его руках, свежий и ослепительно белый, словно выхваченный из самого сердца этого призрачного поля.

— Скажите, — его голос прозвучал задумчиво, но в глубине его тёмных глаз что-то шевельнулось, — хороши ли они для прелюдии? Или слишком… невинны?

Он слегка потряс охапкой цветов, и с лепестков слетели крошечные алмазные брызги.

Некрия замерла с протянутыми руками, чувствуя, как жар стыда и чего-то иного, более острого, заливает её лицо.

Он дразнил её. Осознанно, расчётливо. Её сердце, только что смягчённое нежностью, снова забилось в тревожном, сбивчивом ритме.

— Вас наняли, чтобы развеять слухи. Обучить меня… подобающим манерам, — продолжил он. Его тон стал ровнее. В нём появилась новая, дразнящая интонация. — А теперь меня ждёт Илвера.

Он сделал шаг в сторону, как будто собираясь уйти, унося с собой букет и это странное, застывшее мгновение между ними.

— Мне следует идти, не так ли?

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни вызова, ни отчаяния. Было тихое любопытство. Он хотел увидеть её реакцию. Хотел узнать, что происходит за маской профессиональной холодности.

— Исполнить волю отца? Продемонстрировать плоды вашего обучения?

Он снова слегка покачал букетом. Белые люпины казались теперь не символом чистоты, а оружием.

— Это ведь мой долг, Нек-ри-я? — произнёс он её имя нарочито медленно, растягивая каждый слог, словно пробуя его на вкус. — Или… долг может подождать?

Он предлагал. Предлагал ей сделать выбор. Остаться наставником, отправить его к Илвере и наблюдать, как он будет притворяться, испытывая отвращение. Или… или сделать что-то иное. Нарушить правила. Стать не просто свидетельницей, но участницей его маленького, отчаянного бунта.

Он хотел, чтобы она заговорила. Хотел, чтобы она захотела. Не из долга, не из жалости, а из чего-то настоящего, что тлело между ними с того самого первого дня.

Поле белых люпинов молчало. А он стоял, держа в руках букет — и соблазн, и предлог, и единственную нить, которая могла вывести её из лабиринта условностей. В его позе не было напряжения — лишь лёгкая, почти небрежная готовность развернуться и уйти. Уйти к Илвере.

Представить его с той девушкой… мысль вызвала в душе Некрии волну такого горячего, животного протеста, что она едва сдержала вздох.

— В-ваш д-долг… — начала она, и голос её предательски дрогнул. Она сглотнула, пытаясь вернуть себе твёрдость, ту самую, с которой она когда-то входила в эти стены. — Ваш долг — быть наследником. Но не марионеткой.

Он приподнял бровь, будто увидел то, что надеялся увидеть.

— А разве это не одно и то же? — спросил он мягко. — Наследник и есть самая главная марионетка. Его нити тянут отец, мать, придворные…вы.

Последнее слово он произнёс с лёгким ударением. Он не отпускал букет. Он держал его, как заложника, как часть этой странной, немой торговли, что шла между ними.

— Я н-не… тяну ваши нити, — выдохнула она, и это была правда.

— Нет? — он сделал ещё один маленький, провоцирующий шаг в сторону тропинки. — Тогда скажите мне, Некрия. Скажите прямо. Что я должен сделать сейчас? Исполнить приказ отца и пойти к той, что ждёт в покоях, мечтая о продолжении вчерашнего фарса? Или…

Он замолчал. Ветерок снова пробежал по полю, и белые соцветия зашептали тысячами голосов.

— Или остаться здесь? — закончил он вопрос шёпотом. — С вами. И с ними. — Он кивнул на букет в своих руках. — И пусть слухи ползут какие угодно. Разве это не то самое «грязное» впечатление, которого от меня ждут?

Ноктифер загнал её в угол. Логически безупречный, чудовищный угол. Но в его глазах она видела не только расчёт. Видела ту же уязвимость, что и прошлой ночью. Видела вопрос. Он спрашивал разрешения. Разрешения быть… слабым.

— Л-люп-пины не для прелюдии. Они для… обещания. А что касается урока… — её губы тронула едва заметная, дерзкая улыбка, впервые за всё время, проведённое во дворце, — то, п-пожалуй, самый важный урок для наследника — это умение отличать игру от реальности. И выбирать то, чего он хочет по-настоящему. А не т-то, чего от него ждут.

Твёрдость в голосе и её попытка отступить стали той последней каплей. Когда она сделала шаг назад, его рука метнулась вперёд, железной хваткой обхватив её запястье. Белый букет взметнулся в воздух и рассыпался дождём лепестков, когда Ноктифер, не сдерживая силы, потянул её к себе. Мир опрокинулся в вихре белых вспышек и хмурого неба. Спину её мягко, но неумолимо приняла упругая, прохладная перина из стеблей и цветов. Воздух вырвался из её лёгких с тихим, беспомощным стоном.

Ноктифер был над ней. Его тень поглотила свет, лицо, искажённое внутренней борьбой. В его глазах бушевал шторм — голод, долго томившийся в оковах, ярость от собственного бессилия и мучительная, жгучая нерешительность. Цепь самообладания лопнула, но освободившаяся сила не знала, куда ринуться.

Некрия лежала под ним не в силах пошевелиться. Её разум кричал о нарушении всех границ, о долге, о катастрофе. Но тело… тело предательски отзывалось на тяжесть его тела, на жар, исходивший от него. Она не сопротивлялась, но и не отвечала. Была пассивной, затаившейся, как перепуганный зверёк в свете факела.

Его пальцы, всё ещё сжимавшие её запястье, ослабили хватку, но не отпустили. Другая рука медленно, почти робко, коснулась её щеки. Шероховатой подушечкой большого пальца провёл по линии челюсти к подбородку. Прикосновение было