Моя любимая ошибка - Элизабет О’Роарк

его друзей о его симптомах. Уверена, им приходило в голову, что я должна была собрать все воедино, но я никогда не признавалась в этом, а они никогда не поднимали эту тему.

— Парень, который умер, — шепчу я. — Тот, о котором я говорила вчера. Его звали Роб. Он катался на лыжах в Шамони и у него случилось кровоизлияние в мозг. Он говорил невнятно, и я решила, что он пьян. Я могла бы спасти его, если бы хоть немного подумала.

— О, Кит, — говорит он тихим, сочувствующим голосом. — Любой мог совершить такую ошибку.

Мои плечи вздрагивают, и он притягивает меня ближе.

— Нет, хороший врач не совершил бы. Я знала достаточно. Я должна была понять.

— Ты училась всего два года, — говорит он. — Даже опытные врачи многое упускают. Ты же слышала, что сегодня говорила та женщина-врач.

Я прерывисто вздыхаю, пытаясь взять себя в руки.

— У него столько всего было впереди, и из-за меня ничего этого не произойдет.

Миллер прижимается губами к моей голове.

— Нет, не из-за тебя. Просто вам обоим очень не повезло.

— Но он так много упустил, — шепчу я. — Он собирался покорить все семь вершин и не добрался ни до одной.

Миллер притягивает меня ближе.

— Он покинул этот мир, зная, что ты его любишь. Уверяю тебя, это значило для него больше, чем любая вершина.

Это не снимает с меня вины, но в его словах есть доля правды. Думаю, то, что у нас было, действительно значило для Роба больше, чем вершины, которые он хотел покорить, точно так же, как для меня он значил больше, чем медицинская школа… И нам повезло, что мы нашли друг друга. Не всем так повезло.

Я знаю, что мне нужно вытереть глаза и взять себя в руки. Но мне нравится быть именно там, где я сейчас — сидеть в грязи, мерзнуть, прижимаясь к единственному человеку, которому я когда-либо рассказывала об этом.

Почему-то я знала, что мне станет легче, и оказалась права.

— Немного погодя мы доберемся до нашего последнего лагеря перед вершиной. Как и Барафу, это бесплодная пустыня, где дует сильный ветер и единственное место, где хочется находиться, это в теплом спальном мешке.

Нас кормят ранним ужином, проверяют уровень кислорода в крови, а затем рассказывают, что будет дальше.

— Поспите, — говорит Гидеон. — Мы разбудим вас в одиннадцать, чтобы вы собрались и немного перекусили, и отправимся в полночь.

Я сглатываю. Вокруг меня серьезные лица. Тысячи людей справляются с этим каждый год, но это не значит, что будет легко. Мы будем подниматься в абсолютной темноте в течение шести или более часов, почти без сна, в морозную погоду. А потом нам еще придется спускаться обратно.

Что, если я просто не справлюсь? Я знаю, что у меня есть Миллер и портеры, но я также не хочу быть человеком, который испортит чье-то восхождение.

— Увидимся через несколько часов, — говорю я, сжимая руку Мэдди. Пока что с ней все в порядке. Я очень надеюсь, что так будет и дальше.

— С ней все будет хорошо, — говорит Миллер, пока мы идем обратно к палатке.

— Ты этого не знаешь, — шепчу я.

— Ты права, — говорит он, когда мы забираемся внутрь. Но если высота до сих пор не сказалась на ней, я бы сказал, что есть все шансы, что сегодняшний день не будет исключением. Я поговорил с Гидеоном. У него есть кислородные баллончики, если возникнут проблемы. Мы присмотрим за ней.

Я тянусь за расческой, с трудом сглатывая, чтобы он не заметил, как я тронута.

— Спасибо.

Я пытаюсь распутать колтуны, образовавшиеся за день, и он протягивает руку.

— Давай, — говорит он. — Мне будет проще.

Я поднимаю бровь. За всю мою жизнь ни один мужчина не расчесывал мне волосы, не считая парикмахеров.

— У меня есть сестры, помнишь? — спрашивает он.

Я протягиваю ему щетку и поворачиваюсь спиной.

— Чарли ни разу не расчесывал мне волосы.

— Ну, конечно, — говорит он, распутывая пальцами узел. — Расчесывать волосы собственных сестер совершенно непристойно.

Я смеюсь, а потом замолкаю. Это удивительно успокаивает — чувствовать его руки в своих волосах. Интересно, собаки чувствуют именно это, когда их гладят? Если бы он продолжал расчесывать мои волосы так, как сейчас, я бы заснула сидя.

— Про Роба, — говорит он. — Так вот почему твой отец хотел, чтобы ты это сделала? Это был какой-то толчок, чтобы помочь тебе справиться?

Я качаю головой, насколько это возможно, когда щетка тянет меня за волосы.

— Нет, не совсем. Думаю, дело в пепле.

Он перестает расчесывать меня.

— Пепле?

Я оглядываюсь на него через плечо и забираю щетку, поворачиваясь в его сторону.

— Мама Роба дала мне маленькую урну, полную его праха. Она сказала, что я должна оставить ее в месте, которое он любил, или в месте, которое бы ему понравилось. Она как будто просила меня не облажаться на этот раз.

— Кит, — стонет он. — Уверен, она не имела это в виду. Так что, я полагаю, он все еще у тебя?

Я провожу пальцами по спутанной пряди.

— Я везде ношу его с собой. Я делаю это с тех пор, как он умер.

Его глаза расширяются.

— Господи. Ты говоришь, что четыре года повсюду носишь с собой эту маленькую урну?

— Ну, в твоем исполнении это звучит странно.

Он выглядит таким невероятно грустным и обеспокоенным.

— Кит…

Я грустно смеюсь, откидывая волосы назад, и забираюсь в спальный мешок.

— Да, я знаю. Это странно. И мой папа считает, что это нечестно по отношению к Блейку — носить прах Роба с собой, когда я подумываю выйти замуж за кого-то другого. Не то чтобы он заботился о Блейке, но, возможно, он прав.

— Так ты собираешься оставить прах на вершине? — спрашивает он, снимая куртку, прежде чем застегнуть молнию на спальном мешке.

Я напрягаюсь.

— Я не знаю.

Он поворачивается ко мне. Его челюсть слегка сжимается, и я не совсем понимаю, почему. Я думаю, он предпочел бы не находиться поблизости, пока я выбрасываю человеческие останки.

— Ты все еще не готова? Спустя столько времени?

Ветер снаружи покачивает