Попаданка в 1812: Любить и не сдаваться - Лилия Орланд

Я ожидала увидеть привычную округлую растерянность на лице беззаботинской горничной. Однако для Васи, равной по положению, а может, и считавшейся ниже, оказалось припасено иное выражение. Дуня сощурила глаза и поджала губы, сразу растеряв свою мягкость и уютную округлённость. Стала обычной склочной бабой, готовой вцепиться в волосы сопернице.

– Дуня, спасибо за помощь, иди.

Горничная поклонилась и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Но по её лицу казалось, что хочется хлопнуть погромче.

– Смотрю, вы тут вовсю заводите друзей, – не удержалась я от иронии.

– Ох, Катерина Павловна, знали бы вы, какой змеюжник в этих Беззаботах, – тихо пожаловалась Вася, поглядывая на дверь. – С виду-то всё чинно-благородно, да каждый норовит куснуть али ядом плюнуть.

Не ожидала от всегда спокойной Василисы столько эмоций, да и таких ярких образов прежде она не выдавала.

– Ну, рассказывайте, что тут с вами было, и кто вас обижал.

Первому обозу не пришлось петлять, убегая от французов. Всё прошло спокойно. Ехали прямой дорогой, и заняла она немногим больше суток. В Беззаботах раненых ждали. Здесь как раз собирали палатки, готовили щепу и уголь для жаровен, дрова – для комнат.

Врачей хозяйка поселила как гостей в доме, остальной персонал занял флигели. Там же размещалось и большинство тяжёлых пациентов. Лёгких, выздоравливающих и их родных распределили по ближайшим деревням. Их у Гедеоновых в округе было около десятка.

Мари с Василисой поначалу тоже собирались отправить в деревню. Однако малышка, уверенная, что её никто не понимает, выругалась по-французски.

– Ты ругалась? – удивилась я.

– Я боялась, что ты нас там не найдёшь, – малявка спрятала лицо у меня на груди.

Я не собиралась её ругать, но Вася подумала именно так.

– Не бранитесь, барышня. Тут такое творилось. Сразу два обоза приехали. Бои недалеко были, так бедолаг этих, говорят, перевязали по-быстрому и сюда повезли. Кровища хлещет, снег весь красный. Лекарей нету, скока надо. Солдатики кричат, бедные, плачут. Офицеры хорохорятся. Зубы зажимают и молчат. А тут мы, неприкаянные, не знаем, куда себя пристроить. Под ногами мешаемся.

– Хорошие мои, натерпелись вы, – я погладила Машу по волосам.

– Ты не будешь меня ругать? – малявка подняла голову, заглядывая мне в глаза.

– Не буду, – пообещала я, – рассказывайте дальше.

А дальше оказалось ещё интереснее. В этой толчее находилась Надежда Фёдоровна. Она услышала французскую речь, нашла Машку и начала расспрашивать – кто такая, откуда, где родители? А я вспомнила слова казачьего урядника, что Марусю может приютить кто-то из дворян, поскольку им свойственно заботиться о представителях своего сословия.

Вот и Гедеонова, узнав, что девочка говорит по-французски, что отец её – офицер, сделала верные выводы. И забрала малявку в дом. Василису хозяйка сначала хотела отправить на кухню, но Машка воспротивилась. Сказала, что это её личная горничная.

– Я сильно-сильно испугалась, – призналась моя девочка. – Тебя нет. Васю ещё прогоняют.

– Ох, я тоже перепужалась вся, когда Марья плакать принялась и ручонками в меня вцепилась. Думала, госпожа тутошняя выпороть меня велит, так она смотрела.

– А разве она может? – напряглась я. – Ты ж моя.

– Ну мало ли, – пожала плечами Василиса. – Вас же нету, кто знает.

– Теперь я здесь, и вас никто не посмеет обидеть.

Впрочем, я не думала, что моих девочек собираются обижать. По крайней мере, Маше ничего не грозило. Гедеонова выделила ей комнату, оставив Василису горничной. Моих