Мажор. Он меня погубит - Ксения Рокс

Сейчас мне плевать на свою победу, на то, что я мечтала утереть ему нос. Какая теперь разница, если в итоге я сама ощущаю себя пустой, как выжатая тряпка.

Это изначально была проигранная партия.

Я ни черта не выиграла! Я проиграла ровно тогда, когда влюбилась в него.

Глава 32

Антон

Кажется, я умираю.

Рву воздух, будто мне его не хватает. Стою посреди комнаты, где каждая секунда звенит в ушах, будто кто-то орёт прямо в мозг. Тяжело дышу. Смотрю на руки — они дрожат как у нарика.

Какого хрена…

Внутри будто всё клокочет, не остаётся ни одной целой клетки, ни одного спокойного вдоха. Мне хочется выть, хрипло, по-звериному.

— Да чтоб тебя! — рявкаю так, что эхо глохнет в стенах. Бью кулаком в шкаф.

Раз. Ещё. Дерево трещит, костяшки тут же окрашиваются кровью.

Боль почти приятная. Хотя нет, это даже не боль, а разрядка, короткая вспышка, от которой легче ровно на секунду.

Секунда проходит и мир снова рушится.

Как она могла?!

Как она осмелилась смотреть мне в глаза, смеяться, целовать и при этом… Притворяться?

Притворяться, что любит.

Я хватаю со стола лампу, швыряю вниз.

Она разбивается с отвратительным гулом, на тысячи осколков. Отзвук треска заставляет кровь шуметь ещё громче.

Притворялась. Играла. Ловко, чисто, как профи.

Меня переиграла.

Разве так можно? Разве возможно вот так обмануть и улыбаться, будто всё взаправду?! Бред. Чистейший, чёртов бред.

Я обвожу глазами квартиру: каждая вещь здесь словно ненавидит меня, а я её.

Швыряю стул, пинаю стену. Слышу собственный рык, будто это кто-то чужой, не я.

— Какого хрена!

Кто сука, меня спалил? Ответ повторяется сам собой. Паха.

Тварь. Мразь. Я же сказал ему молчать.

Бью по стене снова, рука горит, а тело дрожит. Но это уже даже не злость на него. На самом деле дело не в Пахе.

Дело в ней.

В этих словах. В том, как она их сказала.

«Я ничего к тебе не чувствую. Только отвращение...»

Отвращение.

Как будто я грязь. Как будто всё, что между нами было — просто пятно на её жизни.

Я выдыхаю, падаю на пол, упираюсь лбом в колени. Бесит, что даже плакать не могу.

Сука.

Игра…

Какая нахер игра?! Всё вышло из-под контроля ещё тогда, когда она впервые меня поцеловала, тогда, в кино.

Я влип. Как дебил. Как сопляк, который впервые в жизни поверил в сказку.

Вот теперь — результат.

Встаю, иду в ванну. Раздеваюсь, включаю душ на максимум. Вода бьёт по коже ледяными струями, капли стекают по лицу, смешиваются с кровью из сбитых костяшек. Но внутри не становится легче.

Как будто вода проходит сквозь кости, но не смывает ничего. Гляжу на своё отражение. Лицо злое, всё перекошено.

Такое ощущение, что я постарел лет на десять за эти полчаса.

Не могу здесь оставаться. Нужно выдохнуть. Нужно… Хоть что-то забыть.

Хватаю куртку, ключи от тачки.

Бар. Виски.

Лучшее средство, когда башка взрывается от мыслей.

* * *

Громкий бас, дым, чужие крики. Бар напоминает бурлящий котёл. Я наливаю себе, потом снова. Виски льётся в глотку, будто бензин в огонь.

Жжёт. Обжигает. Ещё глоток, и ещё…

— Братан, на тебе лица нет. Случилось что? — Вадя подкатывает сбоку, с привычной ленцой в голосе.

— Всё окей, — выдыхаю хрипло, нет желания выворачивать душу наизнанку. Нет там ничего, все выжжено. Вадя хмыкает, вижу, что не верит, но не лезет.

Замечательно. Ещё один глоток.

Виски разъедает горло, но мне плевать.

И тут… Следом за Вадей заходит он. Паха.

Самодовольная морда, весь сияет, как будто мир принадлежит ему, даже не подозревая о том, что я сгораю от желания вырвать ему глотку прямо сейчас.

Не думаю ни секунды, просто встаю и бью.

Кулак сам попадает точно в цель, а именно в челюсть.

Паха отлетает, падает на барную стойку, бокал разлетается вдребезги.

— Ты чё, охуел?! — рычит он, поднимаясь.

— С крысами по-другому не поступаю, — рычу в ответ. — Пошёл на хуй отсюда.

Вокруг нас сиюминутно скапливаются люди. Вадя хватает меня за плечо:

— Тох, остынь, слышишь?

— Ты чё, ебанулся? — Паха морщится, держится за челюсть. — За что ты меня ударил?!

— За твой длинный язык! Я тебе его отрежу, понял?! — шиплю.

Тянусь к нему, но Вадя держит меня крепко.

— Тох, не надо, — выдыхает он мне прямо в ухо.

Охранник уже идёт сюда, машет руками, орёт:

— Разошлись!

— Всё нормально, разобрались уже, — отвечает Вадя громко. Охранник, косо взглянув на нас, кивает головой и скрывается в толпе, которая начинает медленно расходиться.

А Паха, придурок, только ухмыляется.

— Ну рассказал, и че дальше? Это че, секрет что ли был? — бормочет, вытирая кровь с губ. Дошло наконец.

— Да, бля, секрет!

— Ты че, влюбился что ли, братан? Так это че выходит, не показуха вовсе была? Ты реально в хромую втюхался?

Я молчу, а Паха продолжает:

— В хромую, мать твою. Ахаха!

Смех.

Громкий, мерзкий, фальшивый. Вадя опять держит меня, а я просто… Беру и отпускаю.

Просто отворачиваюсь и иду к выходу.

Плевать. Пусть ржёт, уебок. Все эти уроды пусть смеются сколько хотят. Пошли они все на хер. Я не слышу уже ничего.

Сажусь в тачку, прохладный воздух остужает алкоголь, но внутри легче не становится.

Газ в пол, колёса визжат.

Скорость. Адреналин. Хочу заглушить всё.

Все слова, крики, смех. Да даже память.

Она стояла передо мной, смотрела прямо в глаза и говорила о том, что чувствует ко мне только отвращение. Как будто это слово выжгло мне грудь.

Скорость зашкаливает, пора бы остановиться, но я не могу. Если остановлюсь — снова начну думать.

А думать больно. Врубаю музыку на максимум. Басы колотят в барабанные перепонки, пальцы бьются о руль.

И вдруг где-то сбоку раздается сигнал. Протяжный, громкий, раздражающий, будто кто-то орёт прямо в ухо. Поворачиваю голову. Поздно.

В следующий миг раздается удар.

Глава 33

Рита

Рыдаю, захлёбываюсь, не могу вдохнуть, а Юля сидит рядом на диване и гладит меня по спине.

— Рит, ну ты чего? Радоваться должна ведь… — говорит она тихо, неуверенно, как будто сама не верит своим словам.

Я трясу головой.

— Нечему радоваться, — выдавливаю сквозь всхлипы, голос срывается, и всё внутри опять ломается.

Она молчит, а потом шепчет:

— Ты всё-таки влюбилась в него, да?

Я поднимаю на неё глаза. Они распухшие, ресницы склеились. Слова будто застревают где-то в горле, и я киваю.