Мажор. Он меня погубит - Ксения Рокс

Кажется, что весь мир замер. Коридоры, стены, приборы, всё исчезает. Даже собственное сердце будто перестаёт биться.

— Антон, ты слышишь меня?

Если он сейчас откроет глаза, увидит меня, скажет хоть что-нибудь… Одно слово, один звук, клянусь, я буду самой счастливой на свете. Мне больше ничего не нужно. Совсем.

И это случается…

Тоха медленно открывает веки. Его взгляд мутный, тяжёлый, словно сквозь густой туман. Он несколько секунд просто смотрит на меня, не моргая, будто пытается понять, кто перед ним и почему этот человек держит его за руку. Я замираю, боясь даже вдохнуть.

Потом его губы едва заметно шевелятся.

— Пошла… вон отсюда.

Сердце срывается вниз, проваливается в бездонную пропасть. Меня качает в сторону, в груди будто что-то ломается с сухим треском. На мгновение мне кажется, что я ослышалась, что это не может быть правдой.

Но он смотрит прямо на меня и повторяет громче, резче, почти крича, с раздражением и злостью:

— Ты чё, оглохла?! Я сказал: вон отсюда!

Глава 37

Антон

Сначала мне кажется, что я умер и попал в рай, потому что отчетливо слышу её голос.

Мягкий, тихий, будто проходит сквозь вату в ушах. Он доносится откуда-то издалека, и я цепляюсь за него, как утопающий за последнюю соломинку.

Или же наоборот, это мой персональный ад, где мне показывают то, чего я больше никогда не получу.

— Я всё равно люблю тебя… — шепчет она. — Даже если это было твоей игрой, пусть так… Я хочу, чтобы ты был счастлив…

Слова накрывают теплой, спасительной волной.

Я будто выныриваю из густой, бесконечной тьмы. В груди тяжело, воздух царапает изнутри, но я дышу. И вдруг чувствую прикосновение.

Ладонь, такая живая и теплая.

И это не сон.

— Антон… — снова её голос, совсем рядом. — Ты меня слышишь?

Меня прошибает. Не может быть…

Я с усилием разлепляю веки. Глаза болят, свет режет, но фокус постепенно собирается, и первое, что я вижу, это Рита.

Она стоит рядом, наклонилась ко мне. Смотрит так, будто сердце у неё сейчас разорвётся… С жалостью.

Меня тут же мутит.

Кажется, я никогда ещё не был таким… жалким, таким раздавленным.

Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что почти не могу. Тело будто не моё. Руки тяжёлые, чужие. От меня тянутся провода, трубки, датчики. Потолок белый. Палата.

Больница.

Блядство.

Клянусь, никогда ещё я не чувствовал себя таким беспомощным. Никогда. Даже в самые хреновые моменты жизни я стоял на ногах. А сейчас… сейчас я как ебаная сломанная кукла.

И Рита это видит. Видит и мучается от боли.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я не хочу, чтобы она видела меня таким. Не хочу, чтобы в её глазах я стал вот таким ничтожеством: слабым, раздавленным, почти овощем.

Даже если она правда здесь, даже если это не галлюцинация. Она не должна…

Я собираю остатки сил, сглатываю, и голос выходит хриплым, едва слышным. Жалким, сука, как у побитой собаки.

— Пошла… вон… — выдавливаю я. — Отсюда.

Рита судорожно моргает, словно не верит, что только что услышала.

— Антон… — шепчет она.

Нет. Не так. Не сейчас.

— Я сказал — вон отсюда! — срываюсь громче, чем собирался.

Горло дерёт, в голове звенит, но я не останавливаюсь. Потому что если она останется, мне конец.

Рита судорожно сглатывает и медленно поднимается. Во взгляде застывает ужас. Чистый, неподдельный. Такой, что хочется заорать и вернуть всё назад.

Я отворачиваюсь к стене, считаю секунды.

Уйди, Рита. Пожалуйста…

Я знаю, что ровно столько же, сколько хочу, чтобы она ушла, я хочу, чтобы она осталась. Чтобы села рядом, взяла за руку, сказала, что всё будет хорошо.

Но тогда будет ещё хуже, нам обоим будет только хуже.

И спустя двадцать семь секунд дверь палаты хлопает.

Глухо. Окончательно.

Я выдыхаю, а внутри — пустота. Тяжёлая, давящая, такая, что хочется, сука, выть в голос. Но даже на это сил нет. Всё будто выжато досуха, оставив после себя только глухую боль и звон в ушах.

Память начинает возвращаться рывками, обрывками, как плохо склеенная плёнка.

Авария.

Руль в руках.

Туман в голове, будто мозг утонул в густом киселе.

Я сел в тачку в коматозе, придурок. Не соображал, что делаю, не думал о последствиях. В меня въехала машина… или я в неё. Уже не важно. Итог один: я здесь, прикованный к койке, с трубками и датчиками, униженный собственной беспомощностью.

Важно другое.

Любовь — дерьмо. Нихера хорошего в ней нет.

Теперь я это знаю точно. Без иллюзий, без прикрас.

Дверь снова открывается, и в палату входит медсестра. Молодая, собранная, с дежурной улыбкой, будто она привыкла видеть таких, как я, каждый день. Она начинает суетиться, что-то проверяет, бросает взгляды на приборы, задаёт стандартные вопросы, от которых хочется только отвернуться.

— Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Боль есть?

Я молчу несколько секунд, собирая силы, будто перед прыжком в ледяную воду. Потом всё-таки выдавливаю:

— Та девушка… которая была у меня только что… — голос снова предательски сиплый, будто горло сжали изнутри. — Не пускайте её больше сюда.

Медсестра удивлённо поднимает брови, явно не понимая, о ком речь.

— Какая девушка? — хмурится она. — Вход к вам запрещён. Только медперсонал может заходить в палату.

Сердце предательски сжимается, будто его сжали прессом.

— Её зовут Рита, — говорю я, но по лицу медработницы вижу: имя ей ничего не говорит. Тогда добавляю, словно это последняя ниточка, за которую можно ухватиться: — Она хромает.

Медсестра замирает на секунду, а потом на её лице появляется узнавание.

— А-а-а… — тянет она. — Так это наша уборщица. Ей нельзя было сюда входить.

Уборщица.

Слово режет слух, как ножом по живому.

Значит, она специально устроилась сюда. Ради меня, чтобы быть рядом. Даже так. Даже уборщицей.

Грудь сводит от боли, дыхание сбивается.

Глупая. Самоотверженная. Моя.

Нет.

Пока я здесь, пока я такой, пока не встану на ноги и не стану прежним Тохой — нам нельзя видеться. Я не имею права тянуть её в это дерьмо вместе с собой.

— Тогда увольте её за это, — выдаю жёстко, почти холодно. — Я приказываю.

Медсестра смотрит на меня ошарашенно, хлопает глазами, явно не ожидая такого.

— Но…

— Я сказал, — перебиваю. — Увольте.

Потому что это единственный способ спасти её от меня.

И себя — от неё.

Я закрываю глаза и снова подыхаю от боли. Не от физической, к чёрту её. Кости ноют, тело ломит, но мне плевать. Это ничто по сравнению