Мажор. Он меня погубит - Ксения Рокс

У меня вместо сердца остался жалкий клочок, и он кровоточит сильнее любых ран.

Глава 38

Рита

Чувствую ощутимый толчок в ребро ещё до того, как слышу голос.

— Ри-и-т… Может, хватит уже грустить? Ты уже неделю пластом лежишь…

Я морщусь, подтягиваю колени к груди и переворачиваюсь на другой бок, утыкаясь лицом в подушку.

— Юль, отстань, — ворчу глухо. — Пожалуйста.

— Так ведь нельзя, — не сдаётся девушка, садясь рядом и осторожно толкая меня в плечо. — Ты же сама это понимаешь.

Я понимаю. Конечно, понимаю. Головой — да, но тело будто не моё. Оно тяжёлое, ватное, неподъёмное. Каждое движение требует усилий, как будто я не просто лежу, а тону в непроглядной тьме. Мне правда хочется просто лежать: не видеть, не слышать, не думать. Чтобы мир поставили на паузу, а меня просто выключили.

Я не думала, что отношения с Антоном выжгут всё внутри дотла. Что после них во мне не останется ничего: ни злости, ни надежды, ни даже слёз. Только пустая, безжизненная оболочка, которая механически дышит и смотрит в потолок.

Я снова и снова пытаюсь убеждать себя: главное, что Тоха жив. Всё остальное неважно. Можно пережить все, что угодно: унижение, разрыв, даже предательство. Главное, что он жив.

Но почему тогда так больно, что иногда физически ломит грудь?

На следующий день после того, как парень меня прогнал, я всё равно пришла в больницу. Глупо, да. Я будто надеялась, что всё это был кошмар, что сейчас он позовет меня, посмотрит и извинится, скажет, что перегнул палку. Но вместо этого мне сухо сообщили, что я уволена. Без объяснений, без разговора, просто поставили перед фактом.

Мне и не нужны были объяснения, я всё поняла сразу. Поняла, что это было распоряжение Анохина.

Вот так просто. В один день он вычеркнул меня из своей жизни. Даже слова не дал сказать. Неужели он так сильно злится? Или я для него теперь настолько ничтожна, что даже его злость — это слишком много?

— Ну хочешь, пойдём по магазинам пройдёмся? — Юля не унимается, заглядывая мне в лицо. — Шопинг, знаешь ли, помогает избавиться от стресса. А потом наедимся хот-догов!

Я слабо улыбаюсь.

Ценю Юлю за её заботу, за попытки вытянуть меня, за то, что не оставляет одну. Но я понимаю: сейчас мне не поможет ни шопинг, ни еда, ни разговоры. Только время, если оно вообще лечит.

Проходит ещё три дня, и меня накрывает осознание: я пропустила слишком много учёбы, просто выпала из жизни, а сессия уже на носу, и у меня куча долгов. Паника приходит неожиданно, но действует отрезвляюще, и вот спустя ещё несколько дней решаю, что буду отвлекаться учёбой. Нужно уйти в неё с головой, спрятаться.

И у меня получается.

Я провожу в академии всё своё свободное время. С утра до ночи. Лекции, конспекты, библиотека, формулы, таблицы. Голова гудит, но внутри становится тише. Боль отступает, прячется где-то глубоко, давая небольшую передышку.

Иногда, мельком, я слышу упоминание о Тохе. Кто-то говорит, что он быстро идёт на поправку. Эта мысль, как ни странно, греет. Несмотря ни на что, я желаю ему счастья, правда.

Сегодня я возвращаюсь из библиотеки поздно, она находится за пределами академии, и мне срочно нужен был один учебник: редкий, старый, но в нём подробно расписаны все формулы. Я держу его в руках как сокровище, прижимаю к груди, будто он является моей опорой.

На улице уже темно. Фонари светят жёлтым, асфальт блестит после недавнего дождя. Я иду вперёд, как всегда чуть прихрамывая, уткнувшись в свои мысли, не обращая внимания на людей вокруг. Вернее, на их отсутствие.

Я не сразу понимаю, что за мной кто-то идёт. Точнее, понимаю это слишком поздно.

Чувство появляется странное, будто воздух за спиной электризуется. Я ускоряю шаг, сама не зная почему. Сердце начинает биться быстрее. До ворот академии остаётся совсем немного.

И вдруг…

Резкий рывок. Чужая рука хватает меня за локоть и с силой дёргает в сторону. Учебник выскальзывает из рук и падает на асфальт с глухим стуком. Меня прижимают к холодной стене так резко, что из груди выбивает весь воздух, я даже не успеваю закричать.

Это место совсем глухое и безлюдное.

Ни камер, ни людей. Пустота.

Ощущаю чужое дыхание совсем близко. Паника накрывает волной, ледяной и оглушающей.

— Попалась, сучка…

Слова липнут к коже, как грязь. Меня прошибает холодом, будто кто-то резко открыл дверь в морозилку и втолкнул меня туда без одежды. Я пытаюсь вдохнуть, но грудь сжимает спазмом, воздух застревает где-то в горле. Стена за спиной ледяная, шершавая, я чувствую её лопатками, каждым позвонком.

— Отпустите… — вырывается сипло, почти неслышно.

Мои пальцы судорожно сжимаются, ищут опору, но находят только пустоту и холодный камень. Рука незнакомца держит крепко, слишком крепко, так, что боль отдаёт в плечо. Я понимаю: если сейчас впасть в ступор, то всё, конец. Паника накрывает мгновенно, волной, от которой мутнеет в глазах, но вместе с ней внутри поднимается что-то острое, злое и отчаянное.

— Тихо, — шипит грубо. — Заорешь, хуже будет.

Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на всю улицу. Я думаю о воротах академии, они ведь совсем рядом, каких-то несколько метров. Думаю о фонарях, о тёплых аудиториях, о людях, которые находятся в общежитии, и даже не подозревают, что здесь, в этой тени, меня зажало в угол, как беспомощную куклу.

Учебник лежит на асфальте чуть поодаль. Такой важный ещё минуту назад. Глупо, но мысль о нём почему-то колет: я так за него цеплялась, будто он и сейчас может меня защитить.

Сглатываю и пытаюсь взять себя в руки. Нельзя дать страху меня парализовать. Я знаю: если сейчас не начну сопротивляться, дальше будет только хуже.

— Что тебе от меня нужно?! — срываюсь на хрип. Сил сопротивляться не хватает. Парень очень точно и довольно больно бьет меня в ногу. В ту самую, мою больную хромую ногу.

Едва ли не сгибаюсь пополам от неожиданности и резкой боли.

— Не узнала меня, да?! Хромая клуша, — голос незнакомца жесткий, но с тенью насмешливости.

— Из-за тебя и твоего богатого утырка кое-кого отчислили из академии. Твоего упыря судьба уже сама наказала. А вот тебе… Тебе я отомщу прямо сейчас… — парень хищно улыбается, и я вдруг начинаю понимать. Тот самый парень, с которым Тоха подрался в конюшне. Это либо он, либо кто-то из его подельников, в темноте не могу рассмотреть внешность,