Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

— Когда Дарион придёт, не отдавайте ему право быть первым раненым в этой комнате.

Я не сразу поняла.

Сава пояснила:

— Мужчины вроде него, когда узнают, что их обманули, часто начинают страдать так, словно главная боль случилась с ними. Не позволяйте этому заслонить вас. Подделали вашу подпись. Стереть пытались ваше имя. Молчать заставили вас.

Я смотрела на неё и чувствовала, как эти слова входят глубже, чем многие утешения.

— Я запомню.

— Запомнить мало. Придётся удержать, когда он посмотрит на вас так, как раньше.

После этого она вышла, и дверь колокольни закрылась за ней.

День тянулся долго.

Я не спала, хотя Оринт велел хотя бы час посидеть с закрытыми глазами. Вместо этого мы продолжали разбирать комнату записей. Не всё подряд, а то, что могло касаться начала зимы и рода Грантов. Работа была медленной, пыльной и злой. Шкафы не открывались, полки крошились под руками, старые завязки на папках рвались, стоило потянуть. Я снимала покрывала, вытряхивала их у двери, кашляла от пыли, поправляла ставню, когда ветер снова пытался вырвать её из окна.

Каждая мелочь держала меня в теле.

Если бы я сидела у очага и ждала Дариона, я бы раз за разом прокручивала будущий разговор, подбирая ответы, которые потом всё равно оказались бы не теми. А так я открывала ящики, сортировала ленты, находила в углах обломки печатей и складывала повреждённые дела в отдельную стопку. Бытовая работа не успокаивала, но не давала боли стать хозяйкой комнаты.

В одном ящике я нашла старую табличку с моим именем. Не полным — «Таисса Орвен». Девичья запись, подготовленная, видимо, ещё до свадьбы. На обратной стороне было нацарапано: «равн. запрос». Я показала Оринту.

— Что это?

Он взял табличку, поднёс к фонарю и нахмурился.

— Запрос на равную форму обряда. Его подают до свадьбы. Обычно глава рода.

— Дарион?

— Скорее всего.

— Значит, он не просто произнёс слова. Он заранее запросил такую клятву?

— Похоже на то.

Я села на край стула, потому что ноги вдруг стали ватными.

Это меняло многое. Не оправдывало его. Нет. Но показывало, что равная клятва не была случайным порывом в свадебном зале. Дарион когда-то сделал шаг к ней заранее. Знал ли он последствия? Понимал ли, что именно просит? Или ему объяснили одно, а внесли другое? Неважно. Важно было то, что позже кто-то сделал всё, чтобы этот запрос исчез из нашей жизни.

— Почему он мог забыть? — спросила я.

Оринт положил табличку на стол.

— Люди забывают не только то, что с ними сделали. Иногда то, что сделали они сами, если рядом слишком долго стоят те, кто объясняет им их поступки удобнее.

— Бран.

— Бран. Совет рода. Кассара. Собственная гордость. У забывчивости редко один помощник.

Я убрала табличку к документам. Её я Дариону пока показывать не собиралась. Двух протоколов для первого разговора хватит. Если выложить всё сразу, он утонет в деталях или ухватится за любую, чтобы не смотреть в главное.

Главное было простым: меня не было на слушании. Подпись подделали. Бран знал.

К закату колокольня изменилась.

Свет входил через верхние окна медью, ложился на ленты, делал их не такими выцветшими. В главном зале я снова развела огонь. Не потому, что было холодно, хотя вечерний воздух уже тянул сыростью от северной стены. Просто мне нужен был свет у стола, где должны были лежать документы. Я протёрла стол влажной тканью, убрала лишние бумаги, оставила только две копии: палатовский отчёт и городской протокол. Рядом положила брачное кольцо. Не как просьбу. Как третий свидетель.

Оринт смотрел на это молча.

— Слишком торжественно? — спросила я.

— Нет. Достаточно ясно.

— Вы останетесь?

— Если вы захотите.

Я задумалась.

Часть меня хотела говорить с Дарионом наедине. Старая часть. Та, которая помнила разговоры без свидетелей, тёплый огонь в его кабинете, его ладонь на моей талии, низкий голос у виска. Но нынешняя я уже знала цену разговорам без свидетелей. Их потом легко переписать.

— Останьтесь поблизости, — сказала я. — Не за столом. Но так, чтобы слышать, если я позову.

— Разумно.

— Ненавижу, что теперь это нужно.

— Ненависть к осторожности часто проходит позже, чем последствия доверия.

Я бросила на него взгляд.

— Оринт, вы когда-нибудь говорите просто?

— Иногда. Но люди тогда не слушают.

В этот раз я всё-таки улыбнулась. Устало, но по-настоящему. Он сделал вид, что не заметил, и ушёл в боковой проход.

Дарион пришёл, когда последние полосы заката легли на камни двора.

Я услышала его шаги ещё до стука. Не потому, что он стучал громко или шёл тяжело. Просто тело знало этот ритм лучше, чем следовало. Я стояла у стола, ладони лежали по обе стороны документов, и заставляла себя дышать ровно.

Дверь открылась.

Дарион вошёл один.

Без стражи. Без плаща с гербом. Без сопровождающего Палаты. В тёмной рубашке, поверх которой был надет простой дорожный камзол, непривычный для главы рода, привыкшего появляться перед людьми в знаках власти. Но власть всё равно была при нём. В плечах, в прямой спине, в том, как он остановился у порога и сначала оглядел зал, потом меня, потом документы на столе.

На лице у него лежала усталость.

Не та красивая усталость мужчины после сложного Совета, которую раньше я принимала как знак ответственности. Другая. Тяжёлая, сдержанная, с тенью у глаз и жёсткой линией рта. Он уже что-то видел в Палате. Или не видел того, что рассчитывал увидеть.

— Ты пришёл один, — сказала я.

— Ты просила.

— Раньше мои просьбы не имели такой силы.

Он не отвёл взгляд.

— Раньше я был уверен, что знаю, что происходит.

— А теперь?

Он посмотрел на документы.

— Теперь хочу увидеть.

Ни «верю». Ни «прости». Ни «объясни». Это было лучше. Слово «верю» сейчас прозвучало бы слишком дешёво после месяцев, когда он не верил ничему, кроме чужих бумаг. «Прости» было бы ещё хуже, потому что у меня не было в руках такой милости. А «объясни» снова поставило бы меня перед ним как женщину, обязанную доказать очевидное.

Я указала на стул напротив.

— Садись.

Он сел.

Не сразу. На мгновение задержался, словно за годы брака не привык, что я указываю ему место. Потом всё же опустился на стул. Я осталась стоять. Не для власти над ним. Просто если сяду, между нами станет слишком похоже