Отец моего бывшего - Ауриния Лавр

Первые дни были хаотичными — новая квартира (маленькая, с балконом, увитым бугенвиллеей), новое бюро (светлое, громкое, полное людей, которые говорили на четырех языках одновременно), новый ритм жизни. Я засыпала в полночь, просыпалась в шесть — разница во времени с Москвой всего два часа, но тело чувствовало каждый из них.

Саша звонил каждый вечер — ровно в десять по моему времени, в полночь по его. Мы говорили по часу, иногда — по два. О работе, о проектах, о мелочах — что ел, что видел, какая погода. Разговоры, которые со стороны казались бы скучными, но для нас были кислородом.

— Как бюро? — спрашивал он.

— Невероятно. Они работают над реабилитационным центром в Валенсии — ты бы видел, как они решают естественное освещение. Полностью отказались от искусственного света в дневных зонах. Все — через световые колодцы и отражающие панели.

— Покажи чертежи.

— Не могу, NDA.

— Опиши словами.

И я описывала — подробно, увлеченно, размахивая руками перед камерой телефона, а он слушал с тем выражением лица, которое я знала: острый, профессиональный интерес, за которым скрывалась нежность.

Работа захватила меня целиком. Мой проект — паллиативный центр — был в стадии предпроектной подготовки, и я училась всему, чего не давал университет: согласования, строительные нормы ЕС, работа с подрядчиками, которые говорили по-каталонски и не понимали ни слова по-английски. Мой испанский — выученный за два месяца перед отъездом — вызывал у коллег добродушный смех, но они помогали, поправляли, терпеливо повторяли фразы по десять раз.

Я скучала. Не абстрактно, не фоново — физически. По его рукам, по его голосу вживую, по запаху кедра на его шее. По тому, как он стоит у окна — спиной к свету, силуэтом. По тому, как усмехается одним уголком рта, когда я говорю что-то, что его удивляет.

Но вместе со скукой росло и другое — уверенность. В себе, в своей работе, в своем месте в мире. Здесь, в Барселоне, я была не «девушка Захарова», не «бывшая Максима», не «та стажерка из скандала». Я была Ева Озерова, архитектор, победитель международного конкурса. И люди слушали меня — не потому что я с кем-то спала, а потому что мне было что сказать.

Саша прилетел впервые через четыре недели — как и обещал.

Я ждала его в аэропорту, нервничая так, будто мы не виделись год, а не месяц. Стояла у выхода, теребила ремешок сумки и думала глупые мысли — узнаю ли его? Изменился ли он? Будет ли между нами то же, что было, или расстояние все испортило?

Он вышел — в расстегнутой рубашке, с небольшой сумкой через плечо, щурясь от каталонского солнца. Увидел меня — и улыбнулся. Той улыбкой, которая появилась благодаря мне и которую я боялась забыть.

Я бросилась к нему — буквально, как в кино, и он поймал меня, подхватил, прижал к себе так, что перехватило дыхание.

— Привет, — сказал он мне в волосы.

— Привет.

Мы стояли посреди аэропорта, обнявшись, и люди обходили нас, а нам было плевать.

Три дня в Барселоне — его первые, мои тридцать третьи. Я водила его по городу, который успела полюбить: Саграда Фамилия (он стоял внутри двадцать минут, молча, задрав голову, и когда вышел — в его глазах блестело то, что он бы никогда не назвал слезами), Парк Гуэль, узкие улочки Готического квартала, рынок Бокерия, где он купил хамон и съел половину прямо у прилавка.

— Ты счастлива? — спросил он вечером, когда мы сидели на моем балконе с вином, глядя на море огней внизу.

— Да, — ответила я честно. — Скучаю — но счастлива.

— Это правильно.

— Правильно?

— Скучать — значит любить. Быть счастливой — значит жить. И то, и другое — правильно.

Он улетел через три дня. Я стояла на балконе, смотрела, как его такси уезжает по узкой улице, и плакала — коротко, в ладони, пять минут. Потом умылась, села за компьютер и продолжила работать.

Потому что он был прав — и скучать, и жить можно одновременно.

Глава 21. Возвращение

Год в Барселоне прошел — и одновременно пролетел.

Двенадцать месяцев, в которые уместилось столько, что я иногда не верила, что это была одна жизнь, а не несколько.

Работа — паллиативный центр прошел все согласования и вышел на строительную стадию. Я видела, как мой проект — мамины окна, мамина веранда, мамин сад — превращается из линий на экране в фундамент, стены, крышу. Первый раз, когда я стояла на стройплощадке и видела бетонный каркас будущей веранды — того самого места, где люди будут сидеть в тишине и смотреть на деревья в последние дни своей жизни — я плакала. Прораб, суровый каталонец с усами моржа, молча протянул мне платок и сказал: «Buena arquitectura siempre hace llorar» — хорошая архитектура всегда заставляет плакать.

Саша прилетал — не каждый месяц, как обещал, но почти. Иногда на три дня, иногда — на неделю. Мы гуляли по городу, готовили вместе на моей крошечной кухне, засыпали на узкой кровати, переплетясь так, что утром невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Он привозил московские новости — про «Вектор», про Ольгу, про Артема, который наконец женился на девушке из отдела маркетинга.

И про Максима.

Максим звонил мне раз в две-три недели. Сначала — короткие, деловые разговоры: «Как Барселона?» — «Хорошо, спасибо» — «Ладно, передавай привет отцу». Потом — длиннее. Он рассказывал про Аню, про ее выставку, про то, как она учит его отличать масло от акрила и почему это важно. Я рассказывала про стройку, про каталонских архитекторов, про бабушку-соседку, которая приносила мне домашний крем-каталан каждое воскресенье.

Мы не говорили о прошлом. Не возвращались к обидам, обвинениям, фотографиям. Строили что-то новое — осторожно, по кирпичику, как строят дом на месте, где когда-то был пожар. Фундамент еще горячий, почва ненадежная — но стены уже стоят.

Однажды — в марте, через девять месяцев после моего отъезда — он прислал фотографию. Он и Саша — вдвоем, на фоне какого-то ресторана, оба улыбаются. Саша обнимает сына за плечи — не формально, не для камеры. По-настоящему.

Подпись: «Еженедельный ужин. Третий подряд. Рекорд».

Я смотрела на фотографию и плакала — от счастья, от облегчения, от того, что иногда сломанные вещи действительно можно починить. Не до идеального состояния — с трещинами, со швами, с памятью о повреждении. Но починить.

Отец написал мне