Отец моего бывшего - Ауриния Лавр

будто он перечитывал ее много раз. — «Ева Озерова, двадцать четыре года, архитектор. Проект «Дом, в котором можно уйти» — паллиативный центр, посвященный памяти матери».

Он развернул страницу. Моя фотография — рядом с визуализацией центра. Мамина веранда, мамины окна.

— «Памяти матери», — повторил он тихо. — Она умерла?

И тут я поняла — он не знал. Не знал, что мама умерла.

— Год назад, — сказала я. — Рак. Шесть месяцев от диагноза до конца.

Его лицо изменилось — медленно, как фотография, проявляющаяся в растворе. Побледнело, осунулось, постарело на десять лет за секунду.

— Нет, — прошептал он. — Нет, Катя... Катерина...

— Ее звали Екатерина. Да. И она умерла. Одна, если не считать меня — потому что ты не был рядом. Ни когда она болела, ни когда ей ставили диагноз, ни когда она лежала в коридоре больницы, потому что на палату не хватало денег.

— Я не знал...

— Конечно, не знал. Потому что ушел. Потому что решил, что без тебя «проще». Вот тебе результат — ей было непросто. И мне было непросто. И она умерла, так и не узнав, почему ты ушел.

Он плакал — беззвучно, опустив голову, и слезы капали на сложенную журнальную страницу с моей фотографией.

Я смотрела на него и ждала, что почувствую удовлетворение. Справедливость. Возмездие.

Не почувствовала. Только усталость — глубокую, костную, как после многочасового марафона.

— Пятнадцать минут вышли, — сказала я. Встала, взяла сумку. — Не ищи меня больше. Не звони, не приходи. Я выслушала тебя — и этого достаточно.

— Ева, пожалуйста...

— Я не прощаю тебя. Может быть, когда-нибудь — но не сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты ушел. Как тогда — только на этот раз я тебя об этом прошу, а не узнаю по пустой вешалке в прихожей.

Он смотрел на меня снизу вверх — маленький, постаревший, сломанный мужчина, который когда-то был моим миром.

— Ты стала сильной, — сказал он. — Сильнее, чем я когда-либо был.

— Это мамина заслуга. Не твоя.

— Знаю.

Я вышла из кафе. Не оглянулась. Шла по улице, и ветер бил в лицо, и слезы текли, и мне было плевать, что прохожие оборачиваются.

Саша ждал меня в машине за углом — я попросила его приехать, но не заходить. Он увидел мое лицо, открыл дверь, и я упала на пассажирское сиденье, как подрубленная.

Он не спрашивал. Не утешал. Просто взял мою руку — и держал, пока я плакала. Пять минут, десять, пятнадцать. Молча. Крепко. Так, как должен был держать отец, но не держал никогда.

Когда слезы закончились, я сказала:

— Он не знал, что мама умерла.

Саша сжал мою руку сильнее.

— Он плакал.

— Ты тоже плачешь.

— Я имею право.

— И он имеет. — Саша говорил осторожно, будто шел по минному полю. — Это не значит, что ты должна его прощать. Но горе — оно для всех.

— Ты его защищаешь?

— Нет. Я защищаю тебя. От ненависти, которая разъедает изнутри. — он повернулся ко мне. — Я знаю, каково это — ненавидеть себя за то, что не был рядом. Я прожил с этим семь лет. И единственное, что спасло — это ты. Человек, который сказал мне: «Это не твоя вина».

— Его вина — другая. Он выбрал уйти. Ты не выбирал.

— Да. Но он пришел обратно. А это тоже выбор.

Я молчала, глядя в лобовое стекло на вечернюю Москву — огни, люди, чужие жизни, в которых, наверное, тоже было много невысказанного.

— Я не готова его прощать, — сказала я.

— Тебя никто не торопит.

— Но я рада, что выслушала. Что сказала ему все. — я повернулась к Саше. — Марина была права — нужно закрывать двери осознанно. Я закрыла.

— Закрыла или заперла?

— Закрыла. Без замка. Может быть, однажды открою. Не сейчас.

Он кивнул и завел машину. Мы ехали молча — и молчание было не пустым, а полным. Таким, в котором можно жить.

Глава 18. Та самая ночь

За месяц до Барселоны.

Мы не спали вместе. Семь месяцев знакомства, четыре месяца отношений — и ни разу. Поцелуи — да, долгие, глубокие, от которых сбивалось дыхание и темнело в глазах. Прикосновения — его руки на моей талии, мои пальцы в его волосах, жар кожи через ткань одежды. Но каждый раз, когда мы подходили к черте, один из нас — обычно он — останавливался.

Не потому что не хотел. Потому что боялся.

— Семь лет, Ева, — сказал он однажды ночью, когда мы лежали на моей узкой кровати, полуодетые, с бешеным пульсом и горящей кожей. — Я не был с женщиной семь лет. Не уверен, что помню, как это делается.

— Это как езда на велосипеде.

— Я никогда не умел ездить на велосипеде.

— Серьезно?

— Серьезно. Вырос в Ростове, на окраине. Велосипеда не было. — он усмехнулся. — Видишь, какой я ущербный.

Я повернулась к нему, подперев голову рукой.

— Дело не в технике, Саша. Ты же понимаешь.

— Понимаю. Дело в... — он искал слово, — в том, что последний раз я раздевался перед женщиной — это была Елена. И с тех пор это тело стало другим. Старше, тяжелее. Не тем, к которому она привыкла.

— Тебе сорок пять, а не семьдесят. И ты красивый.

— Мне сорок пять, и у меня шрам от аппендицита и колено, которое хрустит в непогоду.

— Романтично.

Он рассмеялся — и смех снял напряжение, как воздух из перекачанного шара.

— Я не тороплю тебя, — сказала я. — Когда будешь готов — тогда и будет. Хоть через месяц, хоть через год.

— Через месяц ты будешь в Барселоне.

— Вот именно.

Он посмотрел на меня — долго, пристально, с выражением, которое я научилась читать за эти месяцы: внутренняя борьба между желанием и контролем.

— Не сегодня, — сказал он наконец. — Но скоро.

— Скоро, — согласилась я. И поцеловала его — медленно, нежно, без нажима. Обещание, а не требование.

«Скоро» наступило через две недели — за пятнадцать дней до моего отъезда.

Суббота. Дождь за окном — теплый, летний, пахнущий асфальтом и листвой. Мы провели день в его квартире — впервые за все время, потому что я наконец перестала чувствовать себя там чужой. Готовили вместе — его карбонару, мой салат, десерт из магазина, потому что ни один из нас не умел печь. Смотрели фильм — какую-то французскую драму, которую он выбрал и которую мы оба забросили на середине, потому что разговор оказался интереснее.

Говорили о Барселоне, о проектах, о Максиме — который на прошлой неделе впервые прислал мне сообщение: «Поздравляю с конкурсом.