Отец моего бывшего - Ауриния Лавр

посмотрела на Стаса, который уже подключал жесткий диск к новому ноутбуку. На Сашу, который стоял у окна моей квартиры — человек из мира пентхаусов и бизнес-джетов — в крошечной комнате с обшарпанными стенами, потому что примчался через весь город в субботу утром, чтобы спасти мой проект.

И поняла: принимать помощь — это не слабость. Отвергать ее из гордости — вот настоящая слабость.

— Спасибо, — сказала я. Просто и честно.

Он кивнул. И впервые за утро — улыбнулся.

Стас восстановил девяносто четыре процента файлов. Остальное — мелочи, которые я могла воссоздать за пару дней.

Следующую неделю я работала как одержимая — по шестнадцать часов в сутки, засыпая прямо за столом. Ольга освободила меня от текущих проектов в «Векторе», Артем приносил кофе и бутерброды. Лера приезжала по вечерам — молча сидела рядом, подавала карандаши, иногда заставляла есть.

Саша не вмешивался в работу — но каждый вечер присылал сообщение: «Как продвигается?» И каждый вечер я отвечала: «Еще немного».

За три дня до дедлайна проект был готов.

Я сидела перед экраном, глядя на финальную визуализацию — паллиативный центр, залитый вечерним светом. Золото на деревянной веранде, тени деревьев на белых стенах, силуэт человека у окна — одинокий, но не одинокий, потому что вокруг него — пространство, созданное с любовью.

Мамин дом. Тот, который я обещала и не успела.

Теперь — для других мам. Для других дочерей. Для всех, кто уходит и кто остается.

Я нажала «отправить» — и долго сидела, глядя на подтверждение: «Ваша заявка принята. Результаты будут объявлены через шесть недель».

Шесть недель ожидания. Шесть недель, в которые нужно было жить — работать, любить, разбираться с проблемами, которые никуда не делись.

Телефон завибрировал.

«Отправила?»

«Да»

«Горжусь тобой»

Два слова. Но от них я наконец заплакала — не от горя, не от страха. От того, что кто-то сказал мне «горжусь тобой» — и это был человек, чье мнение значило для меня больше всего на свете.

«Спасибо. За все»

«Не за что благодарить. Это твоя работа, твой талант, твоя боль. Я только починил компьютер»

«Ты сделал больше, чем починил компьютер, и ты это знаешь»

Пауза.

«Да. Знаю. Спокойной ночи, Ева»

«Спокойной ночи»

Глава 15. Хрупкое равновесие

Шесть недель ожидания превратились в шесть недель хрупкого равновесия.

Максим держал дистанцию — не звонил, не писал, но и не предпринимал ничего враждебного. Гледко затих после того, как Саша провел с ним разговор, содержание которого я не знала и не спрашивала. Папарацци исчезли — служба безопасности работала.

На поверхности все выглядело спокойно. Под поверхностью — тихо бурлило.

Мы с Сашей виделись три-четыре раза в неделю. Ужины в маленьких ресторанах, прогулки по вечерней Москве, вечера в моей квартире, которая казалась еще крошечнее рядом с его шестифутовой фигурой. Он приносил еду — не из ресторанов, а приготовленную сам, и я с удивлением обнаружила, что человек, в чьем холодильнике было пусто, как в космосе, умеет готовить пасту карбонара и говяжьи щеки, которые тают на языке.

— Елена научила, — сказал он, когда я спросила. — В первые годы, когда денег не было, мы готовили вместе каждый вечер. Это было... наше время. Единственное, что принадлежало только нам.

Он говорил о ней теперь спокойнее. Не без боли — но без того удушающего чувства вины, которое раньше сковывало его каждый раз, когда ее имя звучало вслух. Может быть, наши ночные разговоры помогли. Может быть, разговор с Максимом. Может — и я надеялась на это — просто время.

В офисе я работала над новым проектом — Ольга дала мне самостоятельный участок в жилом комплексе на севере Москвы. Небольшой объем, но настоящий — с живыми клиентами, реальными сроками и ответственностью, от которой у меня поджимались пальцы на ногах.

Артем, узнав, что я подала на международный конкурс, присвистнул и сказал: «Если выиграешь — ставишь отделу пиво. Если нет — мы ставим тебе».

Коллеги относились ко мне нормально — или делали вид. О моих отношениях с Сашей в офисе не говорили — по крайней мере, не при мне. Перевод в отдел Ольги снял самые острые вопросы, а Ольга, которая знала правду, держала ее при себе.

— Ты не обязана прятаться вечно, — сказала она однажды, когда мы остались вдвоем после совещания.

— Я не прячусь. Я...

— Прячешься. — она посмотрела на меня поверх очков. — И Саша тоже. Вы оба ходите по офису, как подпольщики, и думаете, что никто ничего не видит. Видят. Не все, но достаточно.

— И что говорят?

— Разное. Кто-то — «ну наконец-то, ему давно пора». Кто-то — менее приятные вещи. Но это жизнь, Ева. Люди будут говорить в любом случае. Вопрос в том, позволишь ли ты им решать, как тебе жить.

Я не ответила. Не потому что не знала ответ — а потому что знала его слишком хорошо.

Звонок от Максима пришел через пять недель после их разговора с Сашей — за неделю до объявления результатов конкурса. Вечер четверга, я была дома, рисовала эскизы для нового проекта и слушала джаз — привычка, которую переняла у Саши.

— Привет, — сказал Максим. Его голос звучал не так, как в прошлый раз — мягче, без острых углов. Или мне хотелось так думать.

— Привет.

— Как дела?

— Нормально. — я отложила карандаш. — Работаю, жду результатов конкурса.

— Отец рассказывал. Паллиативный центр. — пауза. — Он говорит, это лучшее, что видел за последние годы.

— Он предвзят.

— Наверное. — Максим помолчал, и я слышала в этом молчании что-то, чего не было раньше, — не злость и не обиду, а работу мысли. — Ева, я хочу кое-что сказать.

— Слушаю.

— Я разговаривал с психологом. Не потому что с ума схожу — хотя иногда кажется — а потому что не мог разобраться сам. В том, что чувствую. К тебе, к отцу, ко всему этому.

Я молчала, давая ему пространство.

— И психолог помогла мне понять одну вещь. — он набрал воздуха. — Я злился не на тебя. И не на отца — хотя думал, что на него. Я злился на маму.

— На маму?

— За то, что она умерла. За то, что оставила меня с ним — с человеком, который не умел быть отцом без нее. За то, что после нее он стал мертвым — и я рос рядом с мертвецом и думал, что это нормально. — его голос дрогнул. — Это уродская мысль, да? Злиться на мертвую мать.

— Нет, — сказала я тихо. — Это