Отец моего бывшего - Ауриния Лавр

Максим не устраивал сцен. Не кричал, не обвинял, не хлопал дверями. Он делал то, чему научился у отца, — действовал стратегически. Нашел союзника, начал формировать лагерь. Тихая война, в которой мне отводилась роль мишени.

Я позвонила Саше.

— Маргарита рассказала, — начала я.

— Про Гледко? — его голос был ровным, спокойным. Деловым. — Я знаю. Олег звонил мне час назад.

— Что он сказал?

— Что я потерял рассудок. Что связь с девушкой моего сына — скандал, который похоронит репутацию компании. Что инвесторы нервничают.

— Инвесторы уже знают?

— Нет. Но Олег прозрачно намекнул, что может им рассказать. — пауза. — Если я «не одумаюсь».

Шантаж. Тихий, вежливый, в рамках делового этикета — но шантаж.

— Что ты собираешься делать?

— Ничего. Олег блефует. Он не станет вредить компании, в которую вложил собственные деньги. Это удар по его же кошельку.

— А если не блефует?

— Тогда разберемся.

— «Разберемся» — это не план, Саша.

— Это единственный план, который у меня есть. — впервые в его голосе прозвучала усталость. — Я не собираюсь прятаться и не собираюсь извиняться за то, что чувствую. Но я также не собираюсь втягивать тебя в корпоративные войны.

— Я уже в них. Хочу я этого или нет.

Он молчал.

— Саша, послушай. Я не из тех женщин, которых нужно ограждать от реальности. Если Максим и Гледко готовят что-то — я хочу знать. Не через Маргариту, не через слухи. От тебя.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Следующий удар пришел через неделю. И он был больнее.

Мне пришло письмо — не на рабочую почту, а на личную. Без темы, без текста. Только вложение — фотография.

Я и Саша на набережной, под одним зонтом, в дождь. Его рука на моей талии, моя голова на его плече. Снято издалека, но лица узнаваемы.

Обратный адрес — пустой. Аноним.

Руки похолодели.

Я переслала фотографию Саше с одним словом: «Видел?»

Ответ пришел через минуту: «Да. Мне тоже прислали. И не только мне»

«Кому еще?»

«Трем членам совета директоров. Ольге. И — судя по всему — журналисту из «Коммерсанта»»

Я опустила телефон и долго смотрела в стену.

Кто-то следил за нами. Фотографировал. И теперь — методично рассылал снимки тем, кто мог причинить максимальный ущерб.

Гледко? Максим? Кто-то еще?

— Мне нужно знать, кто это, — сказала я, когда перезвонила.

— Я уже работаю над этим. Служба безопасности проверяет. — его голос был жестким — голос Александра Захарова из Forbes, а не Саши, который смеялся над тирамису. — Ева, послушай меня. Это неприятно, но не смертельно. Фото двух взрослых людей на прогулке — это не компромат.

— Это компромат, если один из этих людей — отец другого, с которым второй недавно встречался.

— Журналист из «Коммерсанта» — мой давний знакомый. Я позвоню ему, объясню ситуацию. Он не станет публиковать.

— А совет директоров?

— С ними разберусь.

— Как?

— Так, как делаю это двадцать лет. — в его голосе звякнула сталь. — Это моя компания, Ева. Никто — ни Гледко, ни анонимы с камерой, ни совет директоров — не будет указывать мне, как жить.

Я хотела верить ему. Хотела верить, что его уверенность — не маска, а настоящая сила.

Но фотография на экране говорила другое. Кто-то охотился на нас. И охота только начиналась.

Глава 13. Охота

Три дня я жила в режиме параноика. Оглядывалась на улице. Проверяла, не следит ли кто. Саша поставил охрану — двое людей в штатском, которые ходили за мной на расстоянии десяти метров.

— Это временно, — сказал он, когда я попыталась возразить.

— Это унизительно.

— Это безопасно.

Через три дня после анонимного письма начальник СБ — бывший фээсбэшник по имени Геннадий Петрович, лысый, широкоплечий, с глазами человека, который видел в жизни слишком много, — положил на стол Саши папку с результатами.

Я сидела рядом — Саша настоял, несмотря на возражения Геннадия Петровича, который явно считал, что «гражданским лицам» не место на таких совещаниях.

— Фотографии сделаны с одной точки, — доложил он сухо. — Набережная, угол Фрунзенской. Снимали с расстояния примерно семидесяти метров, профессиональный объектив. Не телефон, не случайный прохожий.

— Кто? — спросил Саша.

— Денис Крылов. Фрилансер, работает на несколько желтых изданий. Папарацци, по сути. — Геннадий Петрович открыл папку. — Мы проверили его контакты и финансы за последний месяц. За неделю до съемки он получил перевод — триста тысяч рублей — с корпоративного счета компании «ВМ-Консалт».

— «ВМ-Консалт», — повторил Саша медленно. — Это Гледко.

— Компания зарегистрирована на жену Гледко, но управляет ей он. Перевод прошел как оплата за «информационные услуги». — Геннадий Петрович посмотрел на Сашу. — Гледко нанял папарацци, Александр Дмитриевич. Целенаправленно. За вами следили минимум неделю.

Тишина в кабинете стала осязаемой. Саша сидел неподвижно, только пальцы на столе побелели от давления.

— Максим знал? — спросил он тихо.

— Напрямую — нет. Но Крылов после съемки связался с Гледко, а тот в тот же день звонил вашему сыну. Дважды. По двадцать минут.

Я смотрела на Сашу и видела, как за его неподвижным лицом происходит что-то страшное. Не злость — злость была бы проще. Это была боль. Боль отца, который узнал, что сын, пусть косвенно, причастен к тому, что его частная жизнь стала товаром.

— Спасибо, Геннадий Петрович, — сказал Саша ровно. — Крылова — под наблюдение. Фотографии из сети — убрать. Если «Коммерсант» или кто-то еще попытается опубликовать — юристы знают, что делать.

— А Гледко?

— Гледко я займусь сам.

Геннадий Петрович кивнул и вышел, бросив на меня взгляд — не враждебный, но оценивающий. Взгляд человека, который прикидывал, стоит ли эта женщина тех проблем, которые она создает.

Когда дверь закрылась, Саша не двинулся с места. Сидел, глядя на фотографию в папке — мы двое под зонтом, его рука на моей талии, моя голова на его плече. Красивый снимок, если не знать контекста.

— Саш, — позвала я осторожно.

— Мой сын, — сказал он, и его голос был таким глухим, будто шел из-под земли. — Мой сын помогает человеку, который шпионит за мной.

— Он не помогает. Он разговаривает с Гледко — это не одно и то же.

— Это именно одно и то же. — Саша повернулся ко мне. — Олег ничего не делает без поддержки. Он трус — всегда был. Если он нанял папарацци, значит, знал, что Максим одобрит. Или как минимум не остановит.

— Или Максим не знал деталей. Гледко мог действовать от его имени, не ставя в известность.

— Ты его защищаешь?

— Я пытаюсь быть