Отец моего бывшего - Ауриния Лавр

за семь лет я просыпаюсь утром и чувствую что-то, кроме необходимости прожить еще один день. Впервые за семь лет засыпаю с мыслью о ком-то живом, а не о мертвом. И я не готов от этого отказаться. Даже если весь мир скажет, что я не прав.

Я стояла, сжимая стаканчик обеими руками, и чувствовала, как по щекам текут слезы — от ветра, от его слов, от всего.

— А Максим? — спросила я, потому что это был единственный вопрос, который имел значение.

— Максим — взрослый человек. Ему двадцать шесть, он сам принимает решения. И он заслуживает правды, а не лжи. — Саша помолчал. — Я скажу ему. Когда буду уверен, что это настоящее. Что мы оба этого хотим.

— И если он не примет?

— Тогда мы будем разбираться. Вместе. Но не заранее, не из страха, не «а вдруг».

Я смотрела на него — на его лицо в закатном свете, на серые глаза, в которых впервые за все время нашего знакомства не было ни холода, ни контроля — только надежда.

— Я хочу, — сказала я тихо. — Хочу попробовать.

— Уверена?

— Нет. — и это была правда, которой я не стыдилась. — Я боюсь. Боюсь, что это разрушит все — твои отношения с сыном, мою работу, нас обоих. Боюсь, что люди будут говорить... ты знаешь, что будут говорить.

— Знаю.

— И все равно?

— И все равно. Потому что еще больше боюсь упустить это. Провести еще семь лет, существуя вместо того, чтобы жить. Елена... — его голос дрогнул на ее имени, — Елена в последние дни просила меня жить. Я не слышал ее тогда. Может, пора услышать.

Я не плакала. Слезы закончились — осталось что-то другое, теплое и тяжелое, что заполняло грудь до краев.

— Это очень красивые слова.

— Я не умею говорить о чувствах, — признался он. — Двадцать лет молчал. Разучился.

— Для человека, который разучился, у тебя неплохо получается.

Он протянул руку и убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы задержались на виске, скользнули по щеке, замерли на подбородке.

— Можно я тебя поцелую?

— Ты уже один раз не спрашивал.

— Тот раз был аварийным. Этот я хочу сделать правильно.

— Тогда да.

Он наклонился, и этот поцелуй был совсем другим. Не жадным, не отчаянным, не голодным — медленным. Осторожным. Таким, в который можно было погрузиться, как в теплую воду, и остаться.

Его губы пахли кофе. Его руки на моей талии были теплыми и уверенными. И весь огромный город внизу, со всеми его огнями, людьми и чужими жизнями, перестал существовать — остались только мы, и ветер, и небо, которое медленно темнело над нашими головами.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, было уже почти темно. Москва зажглась — миллион окон, миллион историй.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь, — он улыбнулся, и эта улыбка изменила все его лицо — разгладила морщины, убрала тяжесть, сделала его моложе на десять лет, — мы идем ужинать. Как нормальные люди на нормальном первом свидании.

— Первом? А переписки?

— Переписки — это разведка. Настоящее начинается сейчас.

Он взял мою руку — просто, естественно, будто делал это всегда. И мы пошли вниз — к лифту, к его машине, к ресторану, который он, как я узнала позже, нашел и забронировал неделю назад.

Неделю.

Он планировал это неделю — и все это время продолжал держать дистанцию в офисе, играть по правилам, делать вид, что все по-прежнему.

Контроль. Его вечный контроль.

Который я, кажется, учила его отпускать.

Глава 10. Первое свидание

Ресторан оказался маленьким, спрятанным во дворах Патриарших — не вывески, не пафоса, только деревянная дверь с медной ручкой и запах свежего хлеба, который чувствовался еще с улицы. Совсем не то, что я ожидала от человека, чей пентхаус занимал два этажа на Остоженке.

— Ты сюда часто ходишь? — спросила я, пока мы садились в угловую нишу, скрытую от зала тяжелой бархатной шторой.

— Нет. Нашел неделю назад. Искал место, где нас не узнают.

Не «где нам будет хорошо» — «где нас не узнают». Эта формулировка кольнула, хотя я понимала его логику. Пока мы не поговорили с Максимом, пока не определились, что между нами — осторожность была необходимостью, а не трусостью.

— И что ты планируешь дальше? — я открыла меню. Цен не было, что по опыту с Максимом означало суммы, от которых у меня привычно сводило желудок.

— Узнать тебя. По-настоящему, а не через экран телефона в три часа ночи. — он отложил свое меню, даже не взглянув. — Какую музыку ты слушаешь. Какие фильмы смотришь. Чего боишься, кроме очевидного. О чем мечтаешь, когда не думаешь о долгах и работе.

— Это может занять больше одного ужина.

— Я рассчитываю на это.

Три часа пролетели так, что я заметила время только когда официант деликатно кашлянул, намекая, что ресторан закрывается.

Я рассказывала о детстве — о маленьком городке под Волгоградом, о маминых уроках, о том, как рисовала дома на полях тетрадей и получала замечания от учителей за испорченные страницы. О художественной школе, куда мама водила меня через весь город три раза в неделю — сорок минут на автобусе в одну сторону. О первом макете, который я склеила из картона в двенадцать лет — кривой, непропорциональный, но с верандой и большими окнами.

Он рассказывал о Ростове — о жаре, от которой плавился асфальт, о доме на окраине, который отец строил своими руками и так и не достроил. О матери, которая до сих пор жила в этом доме и каждую неделю звонила ему с одним и тем же вопросом: «Сашенька, ты ешь нормально?» О первых чертежах — карандашом, на кальке, в комнате, которую он делил с двоюродным братом.

Мы спорили об архитектуре — горячо, размахивая руками, перебивая друг друга. Он считал, что минимализм исчерпал себя, что за ним стоит не философия, а лень. Я возражала, что минимализм — это не отсутствие, а выбор: умение убрать лишнее, чтобы осталось главное. Он хмурился, качал головой — а в глазах горел тот огонь, который я видела у студентов на защите дипломов. Огонь человека, который говорит о том, что любит.

Мы делились десертом — тирамису, которое он заказал, не спрашивая, и которое оказалось именно тем, что я бы выбрала сама.

— Ты другой, — сказала я, когда официант унес последние тарелки.

— В каком смысле?

— На работе ты — каменная стена. Голос, от которого люди вжимаются в стулья. Взгляд, от которого хочется проверить, не забыл