Отец моего бывшего - Ауриния Лавр

Долгая пауза — минут пять. Я уже решила, что он уснул или передумал, и отложила телефон. Потом экран загорелся — длинное сообщение, которое он, видимо, писал и переписывал все эти пять минут.

«Мы познакомились на первом курсе. Она училась на искусствоведа — маленькая, громкая, с красными кедами и рюкзаком, обклеенным значками. Я был замкнутым — тихий парень из Ростова, который чертил по ночам и не знал, как разговаривать с людьми. Она подошла ко мне в библиотеке и сказала: «Ты рисуешь здания, а я знаю про здания все. Мы должны дружить». Я влюбился в ту же секунду»

Я читала и улыбалась — и одновременно чувствовала укол чего-то, что не хотела называть ревностью, потому что ревновать к мертвой женщине было бы чудовищно.

«Мы поженились через год после выпуска. Все говорили, что рано, что нужно пожить, разобраться в себе. Нам было по восемнадцать. Через год родился Максим. Потом умер мой отец, и я начал работать по двадцать часов в сутки. Потом по двадцать два. Потом перестал считать»

«А она?»

«Она ждала. Воспитывала сына. Поддерживала меня, хотя я не давал ей ничего взамен — ни времени, ни внимания, ни простого «как прошел день». Я думал — мы молоды, у нас вся жизнь впереди. Успею наверстать. Заработаю денег, сбавлю темп, начну жить. Всегда «потом». Все «потом»

«Саш...»

«Ей было тридцать шесть, когда начались боли. Она терпела полгода — не хотела отвлекать меня от работы. Когда наконец пошла к врачу — было поздно. Опухоль, метастазы. Мне позвонили из клиники — я был в Дубае, на переговорах, которые казались мне важнее всего на свете»

Я читала и плакала. Тихо, как привыкла, — но на этот раз не от своей боли. От его.

«Я прилетел на следующий день. Операция, химиотерапия, лучшие врачи, деньги — к тому моменту их было сколько угодно. Год борьбы. Она худела, теряла волосы, не могла есть — а все равно шутила. Говорила Максиму, что скоро поправится. Говорила мне, что все будет хорошо. Врала, потому что мы оба знали правду»

«Как она...»

«Я был на совещании. В офисе, в двадцати минутах от больницы. Позвонили — я не слышал, телефон был на беззвучном. Перезвонил через сорок минут. Она умерла за час до того, как я приехал. Медсестра сказала, что она звала меня. А я сидел в переговорной и обсуждал смету на торговый центр»

Я долго не могла ответить. Пальцы не слушались, слова не находились. Что можно сказать человеку, который несет такую вину?

«Это не твоя вина, Саш»

«Это полностью моя вина. Двадцать лет я выбирал работу вместо нее. А когда она умирала — выбрал снова»

«Ты не знал. Никто не может предугадать час»

«Должен был знать. Должен был чувствовать. Мы были женаты двадцать лет, Ева. Двадцать лет — а я не почувствовал, что она уходит»

Я вспомнила свою маму. Как спала в соседней комнате, пока она умирала. Как проснулась утром и нашла ее — тихую, холодную, с лицом, которое наконец-то расслабилось после месяцев боли.

«Моя мама умерла ночью. Я была рядом — буквально за стеной. И не проснулась. Не почувствовала ничего. Утром вошла в комнату и поняла, что она ушла, пока я спала. Я ненавидела себя за это месяцами — почему не услышала? Может, могла бы позвать скорую, может, последние минуты она была в сознании и ей было страшно одной»

«Ева...»

«А потом поняла: смерть — не то, что мы контролируем. Мы можем контролировать, как живем. Как любим. Что говорим людям, пока они рядом. Но момент, когда они уходят, — это не в нашей власти. И корить себя за это — значит наказывать живого за то, что он живой»

Долгая тишина. Потом:

«Ты мудрее, чем должна быть в двадцать четыре»

«У меня был хороший учитель. Моя мама»

«Расскажи о ней. Не о болезни — о ней. Какой она была»

И я рассказала. Все, что не говорила никому — даже Лере, даже Максиму за три месяца отношений. Про мамины руки, вечно испачканные мелом. Про ее смех — громкий, раскатистый, совершенно не вяжущийся с ее маленькой фигурой. Про то, как она читала мне вслух «Маленького принца» каждый вечер, пока мне не исполнилось двенадцать и я не сказала, что уже большая. Про то, как она плакала украдкой после ухода отца — думала, что я не слышу, а я слышала через тонкую стену и тоже плакала, прижав подушку к лицу.

Он читал. Не перебивал, не вставлял утешительных банальностей. Просто был — по ту сторону экрана, в ночном городе, в своем пентхаусе, где, наверное, тоже не спалось.

И этого было достаточно.

«Мы оба потеряли людей, которых любили, — написала я в четвертом часу. — И оба не знаем, как жить дальше»

«Может быть. Но ты хотя бы пытаешься. Я семь лет просто существовал»

«Существовать — это тоже форма попытки. Иногда — единственная доступная»

«С тобой я хочу большего, чем существовать»

Одно предложение. Девять слов. Но в них было все — и обещание, и страх, и надежда, которую он, кажется, давно разучился испытывать.

«Я тоже, — написала я. — Спокойной ночи, Саша»

«Спокойной ночи»

Глава 9. Линия на песке

Прошел месяц.

Тридцать дней переписок, которые начинались после полуночи и заканчивались под утро. Тридцать дней работы бок о бок — в одном здании, на одном этаже, в одном воздухе, — когда мы не позволяли себе ничего, кроме случайных касаний. Его рука накрывала мою в лифте, когда двери закрывались и мы оказывались одни — на три секунды, пока кабина ехала между этажами. Мои пальцы поправляли ему воротник в пустом коридоре — невинный жест, который мог сойти за рабочую вежливость, если бы кто-то увидел. Но никто не видел, и от этого каждое касание весило втрое больше.

Мы не целовались. С того вечера в офисе — ни разу. Не оставались наедине в закрытых помещениях. Не давали ни себе, ни друг другу повода пересечь черту, которую оба понимали.

Но напряжение росло — неуклонно, неостановимо, как давление в запаянной трубе.

На работе я выкладывалась так, что Артем начал шутить, что я собираюсь отнять у Ольги должность. Проект «Сокольники» вышел на финальную стадию — мои интерьеры утвердили, и Ольга впервые поставила мое