Отец моего бывшего - Ауриния Лавр

Долги сократились на треть — зарплата в «Векторе» плюс репетиторство плюс жесткая экономия. Я перестала считать каждую сотню и впервые за год купила себе новую пару обуви — не из необходимости, а потому что захотела.

Жизнь налаживалась. Медленно, по кирпичику — но налаживалась.

И только ночами, в переписках с человеком, который был одновременно так близко и так далеко, я позволяла себе чувствовать то, что днем запирала на замок.

— Ты светишься, — сказала Лера, когда мы встретились в субботу в парке Горького. Она пила свой вечный матча-латте и разглядывала меня поверх стаканчика, как энтомолог — новую бабочку. — Я не шучу, Ева. У тебя глаза другие. И ты улыбаешься без причины — я заметила три раза за последние десять минут.

— Хорошая погода.

— Сейчас плюс двенадцать и накрапывает дождь.

— Мне нравится дождь.

— Ева.

Я вздохнула.

— Мы общаемся. Просто общаемся.

— Кто — мы? — спросила она, хотя прекрасно знала ответ.

— Ты знаешь.

Лера застонала — громко, театрально, на всю аллею.

— Пожалуйста, скажи, что вы не переспали.

— Нет! Боже, нет. Мы даже не... — я покраснела. — Мы переписываемся. По ночам. О жизни, о работе, о прошлом.

— О чувствах? — Лера прищурилась.

Я промолчала, что было ответом само по себе.

— Вот что я тебе скажу, Ев. — она остановилась, развернулась ко мне и заговорила тоном, который я знала с первого класса — тоном Леры, которая собирается сказать неприятную правду. — Секс — это просто. Переспали, получили свое, разошлись, через месяц забыли. А вот то, что у вас — эти ночные разговоры, это «расскажи мне про маму», это «я тоже не сплю» — это опаснее. Потому что это эмоциональная близость. А от нее не отделаешься холодным душем.

Она была права. Я знала, что она права. И от этого мне не хотелось прекращать — хотелось только глубже.

— И что мне делать?

— Определиться. — Лера допила латте и бросила стаканчик в урну точным броском. — Либо ты строишь с ним что-то настоящее — со всеми рисками, с Максимом, с работой, со всем этим дерьмом. Либо заканчиваешь сейчас, пока еще можно отрезать по живому и выжить. Середины не будет, Ев. Ты не та женщина, которая может вечно переписываться по ночам и делать вид, что это «просто дружба».

— Я не делаю вид...

— Делаешь. Вы оба делаете. — она посмотрела на меня серьезно. — И оба знаете, что это не дружба.

Все изменилось в пятницу вечером, через три дня после разговора с Лерой.

Офис опустел рано — конец месяца, жара, все рвались за город. Я тоже собиралась уйти вовремя — но потом увидела письмо от Ольги: «Ева, посмотри вложенный файл. Международный конкурс молодых архитекторов, прием заявок до конца месяца. Я считаю, что тебе стоит подать проект. Поговорим в понедельник».

Конкурс проводился архитектурным фондом в Барселоне. Тема — «Пространство исцеления»: общественные здания для реабилитации, паллиативной помощи, работы с горем. Главный приз — грант на реализацию проекта и годовая стажировка в ведущем европейском бюро.

Я перечитала условия трижды. «Пространство исцеления» — и перед глазами мгновенно встала мамина палата. Коридор областной больницы, где она провела последние недели. Казенные стены, люминесцентный свет, запах хлорки, пластиковые стулья для посетителей. Пространство, в котором невозможно было исцелиться — можно было только ждать конца.

Я могла бы создать другое пространство. Такое, в котором последние дни человека были бы наполнены светом, воздухом, красотой. Большие окна — как мама мечтала. Веранда. Сад.

Пальцы потянулись к карандашу раньше, чем голова успела обработать идею.

Телефон завибрировал.

«Ты еще в офисе?»

«Да. Ольга прислала кое-что интересное»

«Знаю. Конкурс в Барселоне. Это я попросил ее переслать тебе условия»

Я замерла.

«Ты?»

«Я видел твою работу по «Сокольникам». Эта тема — для тебя. Ты думаешь о пространстве не как архитектор — как человек. Это редкость»

Я не знала, что ответить. Он следил за моей работой? Читал мои отчеты не просто как руководитель, а как... кто?

«Можешь подняться на крышу? Хочу кое-что показать»

Крыша. Открытая терраса на последнем этаже, куда сотрудники ходили курить и дышать воздухом. Я была там один раз — на экскурсии в первый день.

«Зачем?»

«Увидишь»

Я не должна была идти. После месяца переписок, после касаний в лифте, после всего — оставаться с ним наедине было очевидной ловушкой.

Но я встала, взяла куртку и пошла к лифту. Потому что Лера была права: середины не будет. И я устала жить посередине.

Москва лежала внизу — огромная, дышащая, залитая вечерним солнцем. С высоты Сити город казался макетом — игрушечные дома, нитки дорог, блестящие ленты рек.

Он стоял у ограждения, спиной ко мне. В руках — два бумажных стаканчика.

— Привет, — сказал, не оборачиваясь.

— Привет.

Я подошла ближе. Он протянул мне стакан — капучино с корицей. Мой любимый.

— Ты запомнил, — сказала я, принимая кофе. — Я упоминала это один раз, в переписке, две недели назад.

— Я запоминаю, — ответил он просто. И повернулся ко мне.

Закатное солнце било ему в лицо, и впервые я увидела его без тени, без полумрака кабинетов и переговорных. Морщинки у глаз — глубже, чем казалось. Проседь на висках — гуще. Линия рта — мягче, без привычного напряжения.

Он был красив. Не глянцевой, журнальной красотой — а той, которая приходит с прожитой жизнью, с потерями и шрамами, с усталостью и упрямством продолжать.

— Зачем ты позвал меня сюда? — спросила я.

— Потому что мне нужно было увидеть тебя не через экран. — он отпил кофе. — На работе я — Захаров. Ты — Озерова. Все формальное, все в рамках. А здесь...

— Здесь — что?

— Здесь я просто человек, который хочет быть рядом с тобой и больше не может делать вид, что это не так.

Я молчала, потому что сердце колотилось так громко, что слова терялись за его стуком.

— Дай мне договорить, — сказал он, заметив, что я открыла рот. — Я думал об этом последний месяц. Каждый день, каждую ночь — только об этом. О нас. О том, возможно ли это в принципе.

— И к чему пришел?

— К тому, что есть тысяча причин, почему это плохая идея. Максим. Работа. Двадцать один год разницы. Мое прошлое, от которого я не могу отрезать себя, как бы ни хотел.

— Но?

Он посмотрел мне в глаза — прямо, без уклонения, без маски.

— Но впервые