Отец моего бывшего - Ауриния Лавр

за семь лет, когда я захотел жить. И мама просила меня об этом — в последние дни, когда ты был в школе, а я сидел рядом с ней в больнице. Она сказала: живи. Не хорони себя вместе со мной. И я не слышал ее — семь лет не слышал. А потом появилась Ева — и я наконец услышал».

Максим молчал долго. А потом спросил — тихо, сломанным голосом двадцатишестилетнего мальчика, который все еще ждал, что отец обнимет его:

«А я? Ты меня вообще когда-нибудь любил?»

И Саша обнял его. Впервые за годы — по-настоящему обнял, не похлопал по плечу, не пожал руку, а прижал к себе и сказал:

«Каждый день. Каждый чертов день, даже когда не показывал этого. Особенно тогда».

Они просидели в ресторане еще час. Не кричали больше — разговаривали. О Елене, о детстве, о том, как Максим ненавидел пустой дом после школы и придумывал себе болезни, чтобы Маргарита осталась с ним на ночь.

Максим не сказал «я принимаю» — не сказал и «я отвергаю». Сказал: «Мне нужно еще время. Но я больше не буду действовать через Гледко. Это было... низко. И мама бы этого не одобрила».

— Это не победа, — сказал Саша, закончив рассказ. — Это перемирие. Хрупкое, ненадежное. Он все еще злится, все еще ранен. Но хотя бы разговаривает.

— Это больше, чем было вчера, — ответила я.

— Да. — он поднял голову. — Ева, он спросил обо мне то, что я должен был давно ему сказать. «Ты меня любил?» — и я понял, что ни разу за двадцать шесть лет не произнес эти слова вслух. Ни разу. Какой отец не говорит сыну, что любит его?

— Тот, которого самого не научили это говорить.

— Это не оправдание.

— Это не оправдание. Это объяснение. Разница есть.

Он притянул меня к себе и долго молчал, уткнувшись лицом в мои волосы. Я чувствовала, как дрожат его руки — сильные, уверенные руки человека, который управлял империей и не мог справиться с собственным сердцем.

— Я люблю тебя, — сказал он. Первый раз. Без контекста, без предисловий — просто три слова в тишину моей маленькой квартиры. — Хотел, чтобы ты знала. На случай, если... на случай, если все станет еще сложнее.

У меня перехватило дыхание.

— Не «на случай», — ответила я. — Просто — я тоже тебя люблю.

Он поднял голову. Посмотрел на меня — и впервые я увидела в его глазах не страх и не боль, а что-то чистое, незащищенное, как свет в окне.

— Скажи еще раз.

— Люблю тебя, Саша.

Он поцеловал меня — и в этом поцелуе было обещание. Не «все будет хорошо» — мы оба знали, что легко не будет. Обещание быть рядом, пока будет трудно. Пока и после.

Глава 14. Конкурс

Дедлайн по конкурсу «Пространство исцеления» — через десять дней.

Проект был почти готов. Паллиативный центр — одноэтажный, в форме подковы, обнимающей внутренний сад — обрел финальную форму. Каждая палата — с окнами от пола до потолка, выходящими на зелень. Веранда — широкая, деревянная, огибающая здание, как руки, обнимающие больного. Комната тишины — круглая, без углов, с мягким светом, льющимся сверху через матовый купол, и тихим звуком воды из встроенного фонтана.

Я назвала проект «Дом, в котором можно уйти» — и Ольга, прочитав описание, отвернулась к окну на несколько секунд, прежде чем повернуться обратно с покрасневшими глазами и сказать: «Подавай. Немедленно».

Но за десять дней до дедлайна все чуть не рухнуло.

Мой ноутбук — старый, купленный еще на первом курсе, переживший три ремонта и державшийся на честном слове — умер. Просто не включился утром, когда я открыла крышку. Черный экран, тишина, ни единого признака жизни.

На этом ноутбуке были все файлы проекта. Визуализации, чертежи, расчеты, описание — все. Резервная копия? Я делала ее месяц назад, когда проект был еще на стадии эскизов. Месяц работы — двенадцати- и четырнадцатичасовых дней — лежал на мертвом жестком диске.

Я сидела на полу своей квартиры, держа ноутбук на коленях, и чувствовала, как из меня вытекает все — силы, надежда, воля. Мамин дом, мамина веранда, мамины окна — все пропало. Как будто я снова не успела. Как будто жизнь снова отняла то, что я строила.

Слезы текли — я не вытирала их. Не было смысла.

Телефон звонил — Саша, наверное, третий раз. Я не отвечала.

На четвертый ответила.

— Почему не берешь трубку? — его голос был напряженным.

— Ноутбук сломался.

— Купим новый.

— Файлы, Саша. Все файлы проекта. Месяц работы. Все на нем.

Пауза.

— Ты делала бэкап?

— Месяц назад. Когда были только наброски.

— Облачное хранилище?

— Нет. Я... — голос сорвался, — у меня бесплатный тариф, места не хватало. Я собиралась купить подписку, но...

— Но экономила.

— Да.

Он не сказал «надо было думать раньше». Не сказал «я же предупреждал». Сказал:

— Жди. Буду через час.

Он приехал через сорок минут — и не один. С ним был парень лет тридцати в мятой футболке и с рюкзаком, набитым инструментами и проводами.

— Это Стас, — сказал Саша. — Лучший специалист по восстановлению данных в Москве. Он работает в нашем IT-отделе.

— В субботу? — пробормотала я.

— За тройную ставку, — Стас пожал плечами и кивнул на ноутбук. — Показывайте пациента.

Следующие четыре часа Стас сидел на моем полу, разобрав ноутбук до винтика. Саша стоял у окна и молчал. Я сидела на кровати, обхватив колени, и пыталась не смотреть на выражение лица Стаса каждый раз, когда он хмурился.

— Диск живой, — сказал он наконец. — Материнская плата — нет. Но данные — целы. Процентов девяносто, может, больше.

Я выдохнула — так, что закружилась голова.

— Правда?

— Дайте мне еще пару часов и нормальный компьютер — перенесу все.

Саша молча достал из сумки новый ноутбук — тонкий, серебристый, с логотипом, от которого у меня округлились глаза.

— Это...

— Рабочий инструмент, — отрезал он тоном, не допускающим возражений. — Ты — архитектор. Архитектор не может работать на технике, которая разваливается на части.

— Саша, я не могу принять это.

— Можешь и примешь. — он посмотрел мне в глаза. — Ева, я не покупаю тебя. Я инвестирую в человека, чей талант стоит больше, чем этот кусок железа. И если тебе легче — считай это рабочим оборудованием от «Вектора». Я оформлю.

Я хотела спорить. Хотела сказать, что не нуждаюсь в подачках, что справлюсь сама, что моя гордость — это единственное, что у меня осталось после маминой смерти.

Но потом