Отец моего бывшего - Ауриния Лавр

справедливой. — я положила руку на его сжатый кулак. — Максиму двадцать шесть. Он обижен, растерян, чувствует себя преданным. Он ищет союзников — это нормальная реакция. Но это не значит, что он знал про фотографа.

— Нормальная реакция, — повторил Саша с горечью. — Нормальная реакция — поговорить с отцом. Крикнуть, ударить, хлопнуть дверью. Не нанимать шпиона.

— Ты уверен, что Максим знал?

Он молчал.

— Нет, — признал наконец. — Не уверен.

— Тогда не суди его, пока не узнаешь.

Саша посмотрел на меня — долго, пристально, будто видел впервые.

— Ты правда способна защищать человека, который хочет нас разлучить?

— Я способна отличать обиженного мальчика от злодея. И пока Максим — первое, а не второе, я буду на его стороне. Потому что он — твой сын. А значит, и мой тоже. В каком-то смысле.

Он закрыл глаза, и я увидела, как дрогнули его губы — на одно мгновение, прежде чем он снова взял себя в руки.

— Как тебе это удается? — спросил он хрипло.

— Что именно?

— Быть такой чертовски мудрой в двадцать четыре.

— Мне двадцать четыре, а не четырнадцать. И у меня была хорошая учительница.

— Твоя мама.

— Моя мама.

С Гледко Саша разобрался за два дня.

Я не знала деталей — он сказал только, что «проблема решена», а на мои расспросы ответил: «Олег понял, что шантаж — плохая инвестиция. Особенно когда шантажируешь человека, у которого есть доступ к твоей бухгалтерии».

Я не стала спрашивать, что это значит. Были вещи в его мире, в которые мне не нужно было лезть — не из страха, а из уважения к границам. Он разбирался с бизнесом, я — со своей жизнью. Мы не сливались в одно целое — мы были двумя отдельными людьми, которые выбирали быть рядом.

Но Максим оставался молчаливой тенью за каждым нашим шагом. И я знала — рано или поздно придется встретиться с этой тенью лицом к лицу.

Через неделю после истории с фотографиями случилось то, чего я ждала и боялась.

Саша пришел домой — в мою квартиру на Выхино, где он теперь бывал два-три раза в неделю, каждый раз морщась от скрипучего лифта и запаха кошек на лестнице — и выглядел так, будто не спал трое суток.

— Мне нужно встретиться с Максимом, — сказал он, садясь на мой продавленный диван, который был ему откровенно мал. — Лично. Поговорить по-настоящему — не как в прошлый раз, когда мы сидели в ресторане и делали вид, что все нормально.

— Хочешь, я поеду с тобой?

— Нет. — он покачал головой. — Это разговор между отцом и сыном. Ты не должна быть между нами.

— Я уже между вами.

— Именно поэтому тебя там не должно быть. — он взял мою руку. — Я виноват перед ним, Ева. Не за то, что люблю тебя — за это я не извинюсь. Но за то, что не сказал ему первым. Что он узнал от тебя, а потом из фотографий. Что не пришел к нему, как мужчина — и не объяснил.

— Ты боишься?

— Да.

Простое «да», без оправданий и отступлений. Я помнила, как Лера однажды сказала, что мужчина, способный признать свой страх, стоит десяти бесстрашных.

— Тогда иди, — сказала я. — И скажи ему правду. Всю. Без фильтров.

— А если он не простит?

— Тогда мы это переживем. Вместе.

Он наклонился и поцеловал меня — медленно, глубоко, так, будто набирался сил.

Он встретился с Максимом на следующий день. В ресторане, который выбрал Максим — маленькое место в Хамовниках, куда они ходили в детстве, когда Елена была жива. Я не знала об этом месте — Саша рассказал после, голосом человека, который вспоминает что-то одновременно теплое и режущее.

Я ждала в своей квартире. Нервничала — и это мягкое слово для состояния, в котором я бродила из угла в угол, заваривала чай и забывала про него, садилась за эскизы и рисовала бессмысленные линии.

Позвонила Лере.

— Он сейчас с Максимом, — сказала я.

— Знаю, ты писала. Четыре раза за последний час. — Лера жевала что-то хрустящее. — Ев, ты не можешь это контролировать. Он взрослый мужик, Максим — взрослый мужик. Пусть разбираются.

— А если Максим скажет ему выбирать?

— Между тобой и сыном?

— Да.

— Тогда он выберет. И тебе придется принять его выбор — каким бы он ни был.

— А если он выберет Максима?

Лера замолчала. Перестала жевать.

— Тогда ты будешь страдать. Какое-то время. А потом встанешь и пойдешь дальше, потому что ты — Ева Озерова, и ты это умеешь. — пауза. — Но, Ев?

— Да?

— Я не думаю, что он выберет Максима.

— Почему?

— Потому что мужчина, который перевел тебя в другой отдел, чтобы защитить от обвинений, нанял службу безопасности, чтобы найти папарацци, и каждую ночь пишет тебе до четырех утра — этот мужчина не уйдет. Он слишком далеко зашел.

Я хотела ей верить. Очень хотела.

Саша вернулся через три часа.

Я открыла дверь и увидела его лицо — бледное, осунувшееся, но не разрушенное. Скорее — опустошенное, как после тяжелой физической работы.

— Как? — одно слово, потому что на большее не хватало воздуха.

— Тяжело, — ответил он, входя в квартиру. Сел на диван, уронил голову на руки. — Но, может быть, впервые — честно.

— Рассказывай.

Он рассказал. Не все — некоторые вещи остались между ними, и я не настаивала. Но главное — рассказал.

Максим кричал. Впервые в жизни — кричал на отца. Обвинял его в предательстве памяти матери, в том, что он выбрал «девчонку на двадцать один год младше» вместо семьи. Говорил вещи, от которых, по словам Саши, хотелось провалиться сквозь землю — не потому что они были несправедливы, а потому что в каждом обвинении пряталась правда, вывернутая наизнанку.

«Ты не был рядом, когда она умирала. А теперь ты не рядом со мной. Ты всегда выбираешь кого-то другого — работу, деньги, а теперь ее. Кого угодно, кроме меня».

Саша слушал. Не оправдывался, не перебивал, не объяснял. Просто сидел и слушал, пока Максим не выдохся.

А потом сказал: «Ты прав. Во всем — прав. Я был дерьмовым отцом. Я пропустил твое детство, твою юность, твою жизнь. Я прятался за работой, потому что работа не задает вопросов и не требует чувств. И когда умерла мама — я спрятался еще глубже. От тебя, от мира, от себя. Семь лет я был мертвым — и ты это видел, и это тебя ранило, и я виноват».

«Но Ева — не предательство маминой памяти. Ева — это первый раз