Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях - Инесса Голд

от ледяной воды. Но внутри меня проснулась Виктория Ланская. Та самая, которая однажды заставила официанта в «Ритце» перебирать салат, потому что там было слишком много рукколы.

Я уперла руки в боки и вскинула подбородок.

— Слушай сюда, биомусор, — произнесла я четко, с той самой интонацией, от которой у моих продавцов случался нервный тик. — Я тебе не Варька. И если ты думаешь, что я буду обслуживать твою пищевую цепочку, ты глубоко ошибаешься.

Кузьмич моргнул. Кажется, слово «биомусор» не входило в его лексикон, но интонацию он уловил.

— Ты чё, девка, дерзишь? — рыкнул он и, схватив стоящее на крыльце пустое деревянное ведро, швырнул его в мою сторону.

Ведро просвистело в воздухе и с грохотом упало у моих ног, обдав брызгами грязи.

— Молока, сказал! Иначе вожжами выпорю!

Я посмотрела на ведро. Потом на «батю». Желудок предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела ту самую злополучную оливку.

Воевать с пьяным мужиком на голодный желудок — плохая бизнес-стратегия. Сначала ресурсы, потом революция.

Я медленно наклонилась и подняла ведро. Оно было тяжелым, рассохшимся и воняло кислятиной.

— Ладно, — сказала я тихо. — Твой раунд, папаша.

Я подхватила ведро, как сумочку Birkin — на сгиб локтя, и с прямой спиной, как королева, идущая на эшафот, направилась к крыльцу.

— Сначала еда, — прошептала я себе под нос. — Потом найду ножницы. Эти брови оскорбляют мои чувства верующей в эстетику. А потом… потом мы посмотрим, кто кого выпорет.

Глава 2

Домострой и его последствия

Дом встретил меня темнотой и запахом, который можно было резать ножом. Пахло кислой капустой, старым деревом и безысходностью. Интерьер — мечта депрессивного русофила: низкие потолки, закопченные стены и «красный угол» с иконами, глядя на которые хотелось немедленно извиниться за сам факт своего рождения.

Я переступила высокий порог, стараясь не задеть головой притолоку. Следом, спотыкаясь и пыхтя как паровоз, ввалился «батенька».

— Варька, стой! — сипло рявкнул он. — Ты почто ведро пустое принесла? Почто отца не уважаешь?

Он замахнулся, намереваясь отвесить мне воспитательный подзатыльник. Но алкоголь — коварный союзник. Координация Кузьмича дала сбой: рука рассекла воздух в полуметре от моего плеча, инерция повела его тучное тело вперед, и он с грацией подбитого дирижабля рухнул на широкую деревянную лавку.

— Ох ты ж… — выдохнул он и тут же захрапел, уткнувшись лицом в засаленный тулуп.

Я брезгливо переступила через его ноги, обутые в грязные сапоги.

— Гравитация — бессердечная стерва, — прокомментировала я. — Спи, «кормилец».

Из глубины дома, из-за ситцевой занавески, доносились тихие, ритмичные всхлипывания. Я двинулась на звук, чувствуя себя героиней хоррора, которая зачем-то спускается в подвал.

За занавеской оказалась кухня. Огромная русская печь занимала половину пространства, создавая иллюзию тепла, которого здесь явно не хватало.

У печи, помешивая что-то в чугунном котелке, стояла девушка.

— Варенька? — она обернулась, и я на секунду забыла, как дышать.

Это была моя сестра? Серьезно?

На вид ей было лет восемнадцать. Лицо — классическая «Аленушка» с шоколадной обертки: румяные щеки, испуганные голубые глаза, русая коса толщиной с мою руку.

Но главное было ниже.

Под бесформенным, застиранным сарафаном в мелкий цветочек скрывалось настоящее национальное достояние. Грудь. Грандиозная, монументальная, натуральная «пятерка», которая жила своей жизнью и явно страдала от отсутствия поддержки.

Мой внутренний маркетолог взвыл от восторга.

«Святые угодники и пластические хирурги! Да на этом бюсте можно построить империю! Это же готовая модель плюс-сайз! В Милане за такую фактуру дизайнеры друг другу глотки перегрызут!»

— Ты кто? — спросила я

— Дуняша я, сестра твоя, ты что это, Варя, ушиблась чтоли? И чего ведро в дом принесла? — прошептала она, вытирая слезы рукавом. — Тятька заругает! Он же злой, когда с похмелья…

— Тятька в перезагрузке, обновляет систему, — отмахнулась я, ставя проклятое ведро в угол. Желудок сжался в спазме, требуя калорий. — Слушай, малышка, есть чё пожрать? Только давай без глютена и лактозы, я пока не готова к гастрономическому суициду.

Дуняша моргнула, явно не поняв ни слова, кроме «пожрать».

— Похлебка есть, — робко сказала она и зачерпнула половником варево из котла.

Она налила серую жидкость в деревянную миску и поставила передо мной на стол, который, судя по количеству шрамов на столешнице, пережил нашествие половцев.

Я заглянула в миску. В мутной воде одиноко плавал прозрачный капустный лист. Он выглядел так, словно умер от тоски неделю назад.

— Это что? — спросила я, чувствуя, как дергается глаз. — Детокс? Мы что, к колоноскопии готовимся? Где мясо? Где белок? Где хотя бы картошка, черт возьми⁈

Дуняша снова всхлипнула.

— Нету, Варя… Тятенька вчера последнюю курицу на штоф променял. А муку мы еще на той неделе доели. Только репа в подполе осталась, да и та померзла.

Я села на лавку, чувствуя, как оптимизм вытекает из меня вместе с силами. Голод, холод, нищета. И перспектива питаться мороженой репой.

«Вика, соберись, — приказала я себе. — Ты выжила на неделе моды в Париже с температурой тридцать девять. Ты справишься».

Я уже поднесла ложку ко рту, решив, что горячая вода — это лучше, чем ничего, как в дверь постучали.

Это был не вежливый стук гостя. Так стучат, когда хотят вынести дверь вместе с косяком. Или когда приходят забирать душу.

Дуняша побелела так, что стала сливаться с печкой.

— Это он… — пискнула она и метнулась ко мне, прячась за мою спину.

Сцена выглядела комично: я, ростом метр семьдесят, пыталась закрыть собой пышнотелую Дуняшу, которая была выше меня на полголовы и шире в плечах.

В прихожую, не дожидаясь приглашения, вошел мужик.

Низенький, лысоватый, в казенном сюртуке, который лоснился на локтях. В руках он сжимал пухлую папку с бумагами. От него пахло чернилами, дешевым табаком и властью мелкого чиновника — самый противный запах на свете.

Он скользнул взглядом по храпящему Кузьмичу, поморщился и уставился на нас.

— Синицыны! — пролаял он. — Где отец? Срок векселя вышел. Опись имущества будем делать.

Он шагнул в кухню, по-хозяйски оглядывая убогую обстановку. Ткнул пальцем в стол.

— Рухлядь.

Пнул лавку.

— Дрова.

Потом его сальные глазки уперлись в нас. Он осмотрел меня — с пренебрежением, Дуняшу — с липким интересом.

— Вас самих, девки, продать бы, да тощи больно, — процедил он, явно намекая на меня. — Хотя вот эту, — он кивнул на сестру, — может, на ярмарку возьмут. В бордель для небогатых. Там мясо любят.

Дуняша заскулила.

Во мне что-то щелкнуло. Ярость, холодная и чистая, как бриллиант в пять карат, поднялась со дна души. Этот коротышка только что оценил мою сестру как кусок говядины?