Проще простого - Эбби Нокс

Я закатываю глаза.

— Каждый кусок, который ты стащила, — это доллар, отобранный у моих детей. Детей, которым ты должна помогать в рамках своей общественной работы, помнишь?

— Твоих детей, да? Не вижу тут нигде детей, которым я могла бы помочь.

Я скрещиваю руки на груди.

— Как только ты перестанешь портить имущество, может быть, повзрослеешь, станешь судьёй, тогда ты и решишь, какая общественная работа лучше всего подходит таким закоренелым преступникам, как ты.

— Закоренелых преступников не приговаривают к волонтёрству в чопорных школах в пригороде.

— Ты бы предпочла собирать мусор на обочине шоссе? Потому что это довольно благое дело. И потом, четырёхлетние дети с особыми потребностями тоже заслуживают времени на игровой площадке.

Диана щурится на меня, как на умственно отсталую.

— Конечно, заслуживают. Но почему мы делаем это здесь, у мамы с папой?

Я вздыхаю и снова объясняю ей.

— Потому что у мамы с папой большой двор. И в этом районе водятся деньги.

Диана насмешливо приподнимает бровь и говорит:

— Ага, — будто читает меня про себя.

— И потому что у мамы огромная кухня. Так удобнее.

— Верно, — говорит она задумчиво.

— И я тут живу. Потому что не могу позволить себе отдельное жильё на зарплату помощника учителя.

— Да.

— И это близко к кулинарной школе Чериз, а она и её однокурсники пожертвовали кексы.

— И?

— И что?!

— И это никак не связано с близостью к большому хот-догу напротив.

Я могла бы списать свой мгновенно покрасневший свекольным румянцем вид на утреннюю прохладу, но смысла нет. Диана всё видит. И она любит быть в курсе всего. Типичный средний ребёнок.

— Боже, какая же ты бестактная! Совсем не поэтому! — лепечу я смущённо.

Диана ахает от моего негодования.

— Ты так очевидна! И одержима им с тринадцати лет! — шепчет она с театральным придыханием.

Я ставлю на клетчатую скатерть последние пироги, только что вытащенные из духовки.

— Всей этой вульгарной темы можно было бы избежать, если бы ты не читала мой дневник в детстве.

Диана хихикает с полным ртом арахисовой помадки.

— Этого можно было бы избежать, если бы я не подожгла машину своего бывшего. Но, если честно, твоя влюблённость в нашего дядю Майка травмировала меня и привела к этой жизни преступницы.

— Ненавижу тебя, — пою я таким образом, который могут говорить только сёстры, не обижая друг друга.

— Люди всегда ненавидят правду, — говорит Диана.

Я закатываю глаза. Диана, наверное, самый типичный Овен из всех представителей этого знака.

— Если я дам тебе арахисовой помадки и подпишу твою бумажку для судьи, ты заберёшь её внутрь, закроешь свою хлеборезку и никогда больше не произнесёшь при мне слова «дядя Майк»?

Диана обдумывает это.

— Договорились. — Она хватает тарелку с помадкой, которую воровала последний час, и уходит внутрь. Я люблю свою сестру, но с ней немало хлопот. Она всегда была самой дикой, самой язвительной и в центре большинства драм в семье Уильямс. Можно подумать, что среднему ребёнку к этому времени уже хватило бы внимания, но этот колодец бездонен.

Как только она уходит, я оглядываюсь и думаю, а может, Диана была права. Может, я и правда затеяла всё это, чтобы быть ближе к Майклу. Чтобы, может быть, хоть мельком его увидеть. Так же, как я делала в старшей школе. В выпускном классе я начала ходить в городской колледж два раза в неделю. Кампус в центре города находился как раз по дороге к его дому, и я, возможно, выслеживала, куда он бегает по утрам. Мне было так стыдно, когда он меня заметил.

И когда он вручил мне тот огромный чек на моём выпускном вечере, я струсила. Мне было восемнадцать, я тайно вздыхала по нему пять лет. Я взглянула на сумму и поняла, насколько этот мужчина могущественен, насколько он вне моей лиги. Конечно, мы живём в фешенебельном охраняемом посёлке, но мы далеко не богаты. Моим родителям нужен был большой дом для нас, пяти девочек, и они ухватились за дом в Фокс Чейз, выставленный банком во время ипотечного кризиса. Они получили дом за бесценок и усердно трудились, чтобы привести его в порядок. Мы и другие, вроде нас, купившие здесь дома дёшево, никогда особо не вписывались в этот район. Поэтому папа уговорил Майкла переехать сюда, чтобы было с кем играть в гольф, теперь, когда он приближался к пенсии после своего бизнеса по перепродаже домов.

Тьфу. Зачем я себя мучаю?

Диана годами меняет парней. Готова поспорить, она потеряла девственность в пятнадцать, судя по тому, как часто она сбегала из дома. Я не вижу в этом ничего плохого. Может, она правильно мыслит.

А может, это я жалкая, потому что храню верность человеку, который почти ровесник нашему отцу. Может, я больна.

Поэтому я так оделась?

Я смотрю на время на телефоне — 7:59 утра. Мои мотивы теперь не важны: пора продавать торты.

— Итак, народ. Я готова. Подходите, берите!

Позади меня низкий мужской голос опаляет кожу на затылке и заставляет внутреннюю поверхность бёдер вспотеть.

— Сколько за вишнёвый?

Широко раскрыв глаза, я разворачиваюсь, и перед моим лицом оказывается грудь Майкла Бреннана. Мое лицо напротив голой груди. О, нет. Боже мой. Этого не может быть.

Вот он, лучший друг моего отца, с обнажённой грудью и в синих клетчатых фланелевых пижамных штанах, взъерошенный, сонный и чертовски сексуальный.

— Привет, Кара.

Я не готова к нему, как и к тому, как он произносит моё имя. Будто Ведьмак только что проснулся с хриплым утренним голосом и зовёт меня присоединиться к нему в ванне. Ох, да, пожалуйста. Тебе только стоит попросить. Складка от простыни всё ещё отпечатана у него на плече и груди. В мою глупую возбуждённую голову лезут дикие образы с обнажённым Майклом, спящим и запутавшимся в простынях.

— Привет. Привет…

— Майкл.

— Я знаю, — смеюсь я, хлопая себя по лбу. — Конечно, я знаю, как тебя зовут.

Мои щёки пылают от того, как напряжённо он на меня смотрит, в то время, как его кадык движется.

— Я не видел тебя со времён твоего выпускного вечера.

Я тупо киваю. Не комментируй его полуобнаженность. Не делай этого.

— На тебе тогда было больше одежды, насколько я помню, — говорю я, фактически наклоняя голову, чтобы указать на один маленький стоячий мужской сосок. Он окружён мягкой проседью, к которой я бы с радостью прижалась. Или вцепилась бы покрепче, пока карабкаюсь по этому мужчине, как по дереву, и трусь об него.

У меня, конечно, нет никакого права