Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

двигалась, все также сидела, сгорбившись, и в свете факела я впервые разглядел ее. Даже под слоем муки, сквозь размазанные слезы и грязь, проступали черты... интересные. Прямой нос, упрямый подбородок, темные волосы, выбивающиеся из беспорядочной косы. И глаза — огромные, цвета весеннего леса, полные сейчас животного страха. В своем нелепом одеянии, испачканная мукой, она выглядела одновременно жалко и... вызывающе естественно. Как дикий зверёк, случайно забредший во дворец. А еще она была красива в какой-то своей естественной красоте.

– Повтори. Твой город, – я почувствовал, как сжимаются мышцы живота в ожидании удара.

– Москва, - вновь повторила она, и мне показалось, что это прозвучало агрессивно.

Внутри все сжалось.

Снова эта ослепительная вспышка, от которой на мгновение потемнело в глазах. Правда. Явная, как солнечный день. Но это был день в мире, которого не существовало. Я чувствовал легкую тошноту.

– Твоё занятие, чужачка.

– Я... я пекарь, - заикаясь произнесла она, - владелица пекарни “Уют”.

И снова – удар.

Правда. Все та же оглушительная, ослепительная правда. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и я видел, как дрожит ее нижняя губа. Искренняя дрожь. Искренние слезы. От этого становилось только хуже.

– И ты утверждаешь, что попала сюда через подвал?

– Да! Через подвал моей пекарни! Я упала и оказалась здесь! - надрывно произнесла она, и губы ее сжались в немой злобе.

Третий удар. Третья вспышка.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как кровь отливает от лица. Что это за колдовство? Как она это делает? Ее простота была утонченной формой издевательства. В ее словах не было ни капли вранья – только чистейшая, невозможная правда, которая ранила сильнее любой лжи.

– Любопытно, - мой голос прозвучал чуть хрипло. -Ты либо величайшая невежда, с которой я сталкивался в своей жизни, либо... величайшая обманщица.

Ее последующие мольбы били по моим чувствам, как молотом.

Правда. Правда. Правда.

Каждое ее слово было очередным гвоздем в гроб моей уверенности.

– Значит, вы верите мне?

Ее лицо озарила наивная, детская надежда. И в этот миг, с мукой на щеках и спутанными волосами, она показалась мне... прекрасной. Опасно прекрасной. Как ядовитый цветок.

– Напротив. Это значит лишь одно: твоя маскировка, чужачка, совершенна.

Я говорил это больше для себя, чем для нее. Пытался найти логику там, где ее не было. Единственное объяснение – ее магия сильнее моей. Настолько сильнее, что может заставить меня видеть мираж. – Ты сильная магиня и шпионка. В какой академии тебя обучали, отвечай!

– Я... я не знаю, о чем вы. У меня нет никакой магии. Я просто умею печь хлеб.

И снова – тот же ослепительный свет. Правда. От которой сводило зубы. Эта фраза «просто печь хлеб» прозвучала как насмешка. Я резко встал, отодвинув стул. Решение созрело мгновенно.

– Просто печь хлеб, – повторил я, и в голосе прозвучала сталь. - Очень хорошо.

Я распахнул дверь и крикнул так, что девчонка вздрогнула.

– Капитан Деверо!

– Отведи её в гостевые покои в моём крыле. Поставь у дверей двойную охрану. Она не должна покидать комнату. И, капитан... Никто не должен с ней разговаривать. Ты понял меня? Никто.

Когда ее вывели из комнаты, я наблюдал, как она идет по коридору – маленькая, перемазанная в муке, но с неожиданно прямой спиной. Ее хрупкая фигура казалась такой беззащитной на фоне моих стражников, но я-то знал. Знал и понимал, какая буря скрывается за этой внешностью.

Когда дверь в ее комнату закрылась, я остался в коридоре один. Поднес руку к глазам – пальцы слегка дрожали. Эта... пекарша... одним своим присутствием поставила под сомнение все, на чем держалась моя власть. Мой дар. Мою способность отличать правду ото лжи.

Она была опаснее вооруженного до зубов убийцы. Потому что убийцу можно остановить. А как остановить правду, которой не может быть? Как защититься оттого, что бьет в самую суть твоего существа?

Я сжал кулаки, чувствуя, как холодная ярость смешивается с чем-то другим... С интересом. С азартом охотника, нашедшего достойную добычу.

– Завтра. Все будет завтра. Она расскажет мне всю правду, или я не лорд Каэлан Валь'Дар.

Глава 4. Чужая реальность

Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком, будто гробовая крышка захлопывается над моей прежней жизнью. Ноги подкосились, и я медленно сползла по резной дубовой двери на пол, не в силах сдержать рыдания. Они подступали комом к горлу – горькие, бессильные, выворачивающие душу наизнанку. Я плакала о своем крошечном мире, оставшемся где-то там, за гранью реальности. О теплой печи, о запахе свежего хлеба, о простой, понятной жизни, где самое страшное – это пьяный крик за дверью. Теперь мой мир сузился до холодных камней и чужих глаз, видящих во мне врага.

Другой мир.

Магия.

Принц, который видит в тебе шпионку только потому, что твоя правда для него — ложь. Как жить с этим? Как дышать, когда каждый твой вздох кажется им преступлением? Я чувствовала себя зверем в клетке, которого тычут палкой за то, что он дышит не так, смотрит не туда.

Я уткнулась лицом в колени, сжимая виски пальцами. Голова раскалывалась от пережитого ужаса и полного крушения картины мира.

«Москва... Пекарня "Уют"... Паша...»

Эти слова казались теперь эхом из другого измерения, сказкой, которую я рассказывала сама себе. А здесь – холодные камни, чужие запахи (пыль, воск, какое-то незнакомое дерево) и осознание полнейшей, абсолютной потерянности. Я была песчинкой, занесенной ураганом в чужие владения, и теперь меня пытались стряхнуть как назойливую мошку.

Я не знала, сколько просидела так, пока рыдания не сменились пустой, гнетущей апатией. Слезы высохли, оставив после себя лишь горький привкус безнадежности. Подняв голову, я осмотрела свою тюрьму.

Комната и правда была роскошной: высокий потолок с фресками, изображавшими какие-то военные сцены, огромная кровать с шелковым балдахином цвета спелой вишни, массивный туалетный столик из темного дерева.

На столе стоял серебряный кувшин с водой и лежала сложенная одежда – простое, но качественное платье из серой шерсти. Жест, полный цинизма: «Мы тебя содержать будем хорошо, прежде чем казнить».

Эта мысль заставила меня содрогнуться.

Окна были забраны ажурными, но несомненно прочными решетками. За ними – чужая ночь и чужие звезды. От этой мысли стало еще страшнее. Даже небо здесь было другим. Чужим. Враждебным.

Я попила воду из кувшина – холодная, чистая, с легким привкусом кремния. Потом, движимая инстинктом самосохранения, скинула