Пески Титанов - Изабелла Халиди

точку зрения. — Для тебя это должно было быть детской забавой, но теперь я вижу, что ты отвлеклась. На войне нет места эмоциям, Дуна. В битве не существует ничего, кроме тебя и этого клинка. Ничто, кроме тебя и этого клинка, не имеет значение. Ты могла бы быть самым быстрым и умелым воином в мире, но в тот момент, когда ты впускаешь эмоции, ты расписываешься в своей жизни. Я учил тебя этому давным-давно, и, похоже, ты забыла наши уроки.

Дуна поморщилась, устыдившись того, что у нее сохранились крайне смутные воспоминания об их общем прошлом. — Я не… — она сглотнула и робко пробормотала: — Я не помню.

Роман опустил меч, изучая ее своими понимающими гранитными глазами. Белый плащ, соединявшийся с его бронзовым крылатым шлемом, развевался на ветру над его широкими плечами, соответствующие бронзовые пластины брони на его широкой груди блестели в совершенстве, когда он возвышался над ней.

— Настолько плохо, да?

Она кивнула, волосы прилипли ко лбу, там, где голову прикрывал ее собственный крылатый шлем.

— Тогда давай заставим тебя вспомнить.

ГЛАВА

2

С момента прибытия Дуна разработала довольно строгий распорядок тренировок. Это был ее способ оставаться в здравом уме после всего, что произошло.

Она отказывалась хандрить и предаваться своему горю, поэтому вставала еще до рассвета и поспешно направлялась к одной из сотен спарринг-ям, расположенных рядом с ее жилыми помещениями. Там она заставляла себя проходить изнурительные тренировки до тех пор, пока Луна не поднималась высоко в небе, и ее тело дрожало от изнеможения, когда она падала в постель.

И сегодня было бы то же самое, за одним исключением: она была более чем когда-либо полна решимости вспомнить свое предполагаемое прошлое.

Прошлое, которое, как она чувствовала, принадлежало кому-то другому.

Роман всегда будет рядом, подбадривая ее. Толкая ее за пределы дозволенного. Иногда именно с ним сражалась Дуна, пытаясь превзойти его, как, по его словам, она когда-то делала на регулярной основе. В других случаях это был один из многих тысяч воинов, которые восхищенно наблюдали за поединком двух легенд. Никто никогда не приближался к ней с тех пор, как она приехала на Остров месяц назад. Как будто боялись. Чего именно, Дуна не знала.

Все было так запутанно.

Она не знала, как относиться к своим нынешним обстоятельствам. Как будто прожила две жизни, одну из которых совершенно не помнила.

Дуна все еще не отваживалась спросить Романа, какова его роль в общем плане событий, вопрос, который должен был возникнуть сразу же, как только она прибыла в Ур-Чисиси, но по какой-то причине она сдерживалась, чтобы не задать его ему, как будто правда каким-то образом изменила бы динамику отношений между ними.

У нее было чувство близости к мужчине, не в том смысле, в каком чувствовали бы себя любовники сами по себе, но, возможно, что-то большее, похожее на доверенных товарищей или уважаемых союзников. Тех, кто вместе прошли через множество испытаний и потрясений.

У него был способ заставить Дуну чувствовать себя комфортно и принятой, как будто она никогда не покидала Остров, свой настоящий дом, как однажды сказал ей Роман. Но это все, что он когда-либо ей скажет, и это начинало раздражать ее, поскольку у нее не было возможности узнать, было ли то, что он говорил, правдой.

Он настоял на том, чтобы позволить Дуне вспомнить самой, факт, справиться с которым оказалось труднее, чем кто-либо из них осознавал с каждым днем, поскольку все больше и больше воспоминаний прерывали повседневную нормальную жизнь Дуны, делая надлежащее выполнение даже самых простых задач все более сложной задачей.

Ее сны казались более запутанными, чем когда-либо. Беспорядочная мешанина лиц и событий, без четкой временной шкалы или связи друг с другом. Как головоломка, кусочки которой ей придется сначала разобрать, прежде чем они сложатся в единое целое.

Она не знала, что с ними делать. С чего начать.

Одним из ее самых ранних воспоминаний, казалось, был прямоугольный дом из глиняного кирпича в глубине рощи, где та же женщина любовно расчесывала волосы юной Дуны и пела ей ту же печальную мелодию, в которой Дуна узнала ту самую, которую ее бабушка столько раз пела ей раньше. Какой-то внутренний инстинкт определил женщину в воспоминании как ее мать, но у Дуны не было возможности подтвердить это, поскольку на самом деле она не помнила своих родителей. Все, что у нее было, — это сказки, которые рассказывала ей ее стареющая бабушка.

Что было еще хуже, видение всегда превращалось в ужасный кошмар, кишащий ночными тварями и ходячими трупами. Оставив Дуну потрясенной последними протяжными словами этой жуткой песни, когда она пыталась стереть ужасающие образы из своей памяти.

И это утро не стало исключением.

Дуна вздрогнула, проснувшись после особенно ужасного сна. Она лежала на залитом кровью поле, ее тело было покрыто грудой мертвых воинов, крики эхом отдавались вокруг нее, пока она пыталась выбраться из-под них. Чем больше она сопротивлялась, тем труднее ей было вырваться. Затем чья-то рука схватила ее, освобождая Дуну. Как раз в тот момент, когда она собиралась взглянуть в лицо своему спасителю, она резко проснулась.

С нее было достаточно, и она решила, что сегодня наконец начнет задавать вопросы.

— Доброе утро, командир, — приветствовал ее Роман, когда она поднялась на боевую яму, сооружение, похожее на валун, окруженное высокими соснами. Сегодня они были одни, обычная благоговейная публика отсутствовала.

Пробормотав что-то невнятное, Дуна повернулась к гиганту в доспехах. — Кто ты?

На его лице промелькнуло беспокойство. — Ты сегодня проснулась с полной амнезией?

— Что? Нет, я имею в виду, кто ты? Для меня? Какова твоя роль, — она обвела их жестом, — здесь, в этом месте? Если я командир, то кто ты?

Роман вздохнул, провел ладонью по лицу и сел, скрестив ноги, на твердую землю, положив меч на колени. — Ладно, это нужно прекратить. Мы пропускаем утреннюю тренировку. Ты должна была сказать мне. — Он взглянул на нее, качая головой. — Я не осознавал, до какой степени…

Дуна повторила его позицию, внезапно почувствовав сильное разочарование. — Я чувствую себя такой потерянной, — призналась она после минутного молчания. — Как будто я самозванка. Мне стыдно за то, что я почти ничего не помню, и я чувствую, что подвожу тебя из-за этого. Что также довольно странно, поскольку я тебя на самом деле не знаю.

Роман наблюдал за ней, положив руку на согнутое колено. Внимательно слушал.

— До того, как я приехала сюда, — продолжала она, — моя