Измена. Отпусти меня - Ева Кострова

испепелял исчезающую за дверью спину зятя. — Ну и бессовестный же у тебя сын, Лариса! — с осуждением, словно некий древний судья, обернулась она к свекрови, и в голосе её зазвенела сталь немого обвинения.

— Это ещё почему?! — та моментально встала в позу, резко приблизившись, будто к невидимому бою готовясь, и каждое её движение источало готовность к отпору. — Он в Элечке души не чаял! Неужто, думаешь, я не знаю, как у них в доме было? И приготовлено не всегда было, да и уборкой пренебрегала, словно не замечая её!

— А с чего, спрашивается, она этому кобелю вообще должна готовить и подтирать за ним?! — мама вскинула руки, и в голосе её зазвенела ярость, подобно колоколу, призывающему к бунту. — Она ему жена, а не бесплатная домработница! Или у вас в семье иначе заведено, и супруга — всего лишь прислуга?

Я чувствовала, как земля под ногами теряет твёрдость, словно превращаясь в зыбучие пески. От стыда и всепоглощающей усталости хотелось исчезнуть, просто растаять в воздухе, обратиться в ничто. Перепалка наших мам звучала, как скрежет по стеклу, проникая в самые глубины души, и мне казалось, что я сейчас тресну изнутри, не выдержав этого напряжения. Сердце, словно пойманная птица, билось в груди с глухим, гулким эхом, а внутри всё сжалось в невыносимый узел, предвещающий разрыв.

Молча, не выдержав больше этой пытки, я развернулась и, повинуясь внезапному порыву, вышла наружу. Воздуха не хватало, лёгкие, казалось, отказывались работать. Голова гудела, словно улей с разгневанными пчёлами, пульс отдался в висках оглушающим стуком, а под ложечкой тянуло, словно вся эта сцена поселилась у меня в животе и теперь, извиваясь, пыталась вырваться наружу. Мне отчаянно нужен был свежий воздух. Пространство. Тишина.

Но я совершенно упустила тот момент, что на крыльце, выясняли отношения Стас и Рита. Уже взявшись за ручку, услышала их приглушенные голоса.

Я застыла, не смея даже дышать, боясь нарушить эту незримую паутину звуков. На улице, в тени, словно в театральной декорации, вели ожесточённый разговор Стас и Рита. Я невольно задержала шаг — и, повинуясь инстинкту, прислушалась, становясь невольным свидетелем чужой драмы.

— Ты совсем больная?! — голос Стаса, словно стрела, взвился в воздух, насыщенный неконтролируемой злостью и отчаянной паникой, что просачивалась сквозь каждое слово. — Ты понимаешь, что Эле сейчас категорически нельзя нервничать?!

— А мне, по-твоему, можно? — Рита огрызнулась с наигранной обидой, словно актриса, играющая свою роль, будто забыв, кто тут кому нож в спину всадил, совершив предательство. — Я, между прочим, тоже не резиновая! Стас, я Элю знаю десять лет. Она бы и дальше жила в розовых грёзах, если бы её мордой не ткнули в правду, подобно слепому щенку. А у меня нет времени ждать, пока ты, святой отец, соизволишь разродиться правдой!

— Да наплевать мне, что тебе можно, а что нет! — сорвался он, голос уже хрипел от ярости, превращаясь в сиплый рык. — И с чего это я должен «разродиться»?! Ты мне объясни, как ты вообще умудрилась залететь с одного-единственного раза?! — нервно сыпал вопросами муж, словно пытаясь найти спасительную зацепку в этом хаосе.

Он явно терял контроль над собой, рассыпаясь на части под давлением обстоятельств. А я, стоя по ту сторону двери, словно тень от самой себя, ощущала, как в глазах темнеет, а желудок протестует острым приступом тошноты, поднимающейся изнутри. Всё тело ныло, будто оно больше не принадлежало мне, отделившись, став чужим.

— Любовь, милый, творит чудеса, — с ядовитой сладостью выдала Рита, словно смакуя собственную наглость, каждое слово которой было пропитано едким ядом.

— В нашем случае алкоголь, — бросил он мрачно, с отчаянием, пронзившим его голос, уже без прежней злости, уступившей место лишь усталости. Безмерной.

— Ха, не строй из себя мученика, — она фыркнула, раздражённо, почти с вызовом, словно пытаясь раззадорить его. — Что ты мне тогда шептал, а? Забыл, как руки твои под моим платьем были? Или теперь удобно прикинуться святым страдальцем?!

Я прижала ладонь к губам, пытаясь сдержать рвущиеся наружу всхлипы, и лбом уткнулась в холодную поверхность двери, словно ища опору в этом рушащемся мире. Слёзы, горячие и предательские, стекали по щекам, но я глушила их, словно боясь выдать своё присутствие, своё невидимое существование за этой дверью.

Как же это мерзко… как же больно. Каждая клеточка моего существа, казалось, вопила от этого невыносимого сочетания.

— Не сочиняй, — хмыкнул Стас, в его голосе слышалась неприкрытая насмешка. — Больше всего меня сейчас волнует не твоё «великое чувство», а то, как ты так лихо всё это сняла. Ты ведь знала, зачем это делала. Всё спланировала, словно искусный стратег.

Он замолчал на мгновение, и эта пауза повисла в воздухе, предвещая нечто неизбежное. Затем резко и жёстко добавил, его слова словно рубили воздух:

— Пойдёшь сейчас к Эльке и скажешь, что это был розыгрыш. Глупая, пошлая шутка, не заслуживающая внимания. Мол, монтаж, срежиссированное видео, всё ради смеха. Извинишься, расплачешься, изображая раскаяние. И тогда я тебя обеспечу. Полностью. Ни ты, ни твой ребёнок ни в чём не будете нуждаться, купаясь в достатке. Если, конечно, ты действительно беременна. И если этот ребёнок — мой, а не плод чьих-то иных забав.

— Кроме тебя у меня никого и не было, — пробурчала Рита, уже тише, понизив голос, и в нём сквозила почти капризная обида, словно у дитяти, которому отказали в игрушке. — Какие у меня вообще гарантии, а? Допустим, я сейчас её успокою, а ты потом меня просто пошлёшь, выбросив, как ненужную вещь?

— Гарантия только одна, — резко бросил он, голос его стал ледяным, отточенным, словно клинок, — Моё слово. Но если ты сейчас же не начнёшь исправлять то, что натворила, подобно разрушительному смерчу… я клянусь, Рита, я сам тебе шею сверну. Без капли сомнений, словно исполнитель приговора.

— Слушаюсь и повинуюсь… господин, — протянула она с наигранной покорностью, голос её был скользким и томным, словно ядовитый шёлк, обволакивающий слова.

Я в ужасе отпрянула от двери, словно от прикосновения к чему-то жуткому, сердце колотилось в горле, заглушая все прочие звуки. Ноги едва слушались, и я, спотыкаясь на каждом шагу, почти бегом рванула прочь, заскочив в ближайшую дверь. Заперлась в туалете и, прислонившись к холодной стене, разрыдалась уже в голос — без сдержанности, без надежды на избавление, без сил сопротивляться накатившему отчаянию.

4

Я едва успела захлопнуть за собой дверь, как в коридоре, нарушая звенящую тишину, раздались приближающиеся шаги. Глухие, тяжёлые, они отдавались эхом моих собственных мыслей, словно набатный колокол, возвещающий беду.