Кондитерская желаний. Очешуенный сервис - Анна Сиротина

— Всё, хватит! — Алёна наконец подхватила сына на руки. — Маленький хулиган!

Малыш недовольно засопел и выпустил последний брызг, попавший мне прямо в лицо.

Я вытер воду с щеки и рассмеялся.

— Он опасен, — сказал я. — Определённо пойдёт по стопам отца.

Несмотря на подмоченную обстановку и платье, Алёна сияла. Глаза у неё светились так, будто она смотрела на самое большое чудо в мире.

— Ты видел? — с гордостью сказала она. — В два года!

— Будущий император, — сказал с улыбкой. Я выхватил Нера из рук сестры и подбросил. Он завизжал от удовольствия. По её лицу скользнула едва заметная тень — и тут же исчезла.

— Молодец! Подрастешь, научу поднимать девчонок на другие волны.

Я щёлкнул его по носу.

— Пошляк. Не учи племянника плохому. — Фыркнула сестра и забрала сына.

Малыш довольно хмыкнул и устроился у неё на плече. Алёна смотрела на Нера с такой гордостью.

Я смотрел на них — и улыбался.

А внутри что-то тянуло.

Мне тоже хотелось, чтобы мной так гордились.

Она вырастила меня. Не была обязана. Не должна была. Но стала мне матерью, сестрой, опорой. Забрала с собой в другой мир несмотря на то, что я даже ей не родной.

А я…

Я был просто Максимом. Обузой без магии.

— Всё в порядке? — тихо спросила она.

— Конечно, — соврал я. — Просто устал.

Она посмотрела внимательно, но не стала настаивать.

— Ты хороший, Макс, — сказала она тихо. — Я люблю тебя. Не забывай это.

Я кивнул.

Но той ночью, лёжа в своей комнате, я не мог уснуть. Снова видел перед глазами вывеску «Сладкие прихоти». Фею. Взгляд её голубых глаз… от которого сердце билось быстрее, а мысли упрямо вращались вокруг одного.

Решено.

Пойду в кондитерскую, куплю самое дорогое желание. Самое сильное.

И пусть мир решит, достоин я магии или нет.

А ещё…

Мне очень хотелось снова увидеть голубоглазую крошку.

3. Фея-катастрофа

Анлиэль

Когда лже-инспектор наконец отправился восвояси, я ещё долго стояла, прижавшись лбом к стеклу, глядя ему вслед, и пыталась восстановить дыхание.

Кондитерская, разумеется, тут же решила доказать, что это было чрезвычайно самонадеянное заявление.

Я вернулась к украшениям с твёрдым намерением больше ничего не ронять. Совсем. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Началось всё невинно: я поправила ленту на полке — и задела локтем колокольчик. Колокольчик упал, зацепил гирлянду из ажурных снежинок, гирлянда дёрнула венок, венок съехал и повис криво, как пьяный светлячок после трёх бокалов нектара.

— Ничего, — пробормотала я. — Симметрия — это миф. Заговор архитекторов.

Я потянулась поправить венок… и наступила на колокольчик, который сама же уронила минуту назад. Нога поехала вперёд, колокольчик тренькнул, поддетый моим каблуком,улетел вверх, дзынькнул о стену, отскочил и задел коробку с блёстками — и та с радостным, воодушевлённым «фррр!» взорвалась в воздухе.

Через мгновение я стояла посреди зала, покрытая серебряной пылью, как новогодний кекс, слишком усердно обвалянный в сахарной пудре.

— Ну вот, — философски заключила я. — Теперь я официально готова к празднику.

Следующие полчаса прошли под девизом «не трогай — само упадёт». Я умудрилась разбить баночку с засахаренными фиалками, запутаться крылом в ажурных занавесках, уронить табличку «С праздником!» прямо себе на ногу и — по чистой случайности — заставить венок с омелой мигать, хотя он вообще-то не был зачарован.

В какой-то момент я просто села на пол и посмотрела вокруг.

Украшений было… достаточно. Даже больше, чем достаточно. А если я сейчас продолжу, то тётя не просто рассердится.

Она отправит меня в наказание к бакалейщику. Ещё и пирог даст, чтобы я его угостила.

Я содрогнулась всем телом.

Бакалейщик был гномом. Бородатым. Широкоплечим. С масляными глазами и непозволительно богатой фантазией. У него было три бывшие жены — каждая сварливее предыдущей. Была мать — престарелая, вредная и убеждённая, что все женщины в мире существуют исключительно для того, чтобы недооценивать её сыночка. И было шестеро детей, которые вечно бегали по лавке, цеплялись за крылья и спрашивали, почему я не стану их новой мамой.

А сам бакалейщик постоянно мне улыбался. С намёком. И подсовывал лишнее яблоко «для красоты».

Нет. Только не это.

— Всё, — решила я. — Убираем. Срочно. Пока я ещё жива и относительно невредима.

Я навела относительный порядок, запихнула опасные предметы подальше, помыла полы — вместе с ними и себя, — скинула мокрое платье, кое-как расчесала волосы и рухнула спать. Сил не было даже на то, чтобы облачиться в пижаму.

Проснулась я от крика.

— АНЛИЭЭЭЛЬ!!!

Я подскочила так резко, что едва не врезалась в потолок.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ!!!

Это была тётя.

Я выскочила в зал прямо в белье, — и увидела картину конца света в локальном масштабе.

Тётя стояла рядом с витриной, вся в блёстках. Под ногами у неё хрустели осколки, на лбу и щеках прилипли лепестки пуансеттии, а из декольте торчал венок из омелы. Лесенка скромно лежала на боку, выставив ножки в защитной позе, словно пыталась оправдаться. Витрина была… раскурочена.

Украшения валялись повсюду, гирлянда из омелы и ягод остролиста висела на одном гвозде, как раненый солдат, не доживший до победы.

— Я споткнулась, — зловеще сказала тётя. — О НЕУБРАННУЮ ЛЕСТНИЦУ.

— Кхм… Я… хотела… — слова застряли в горле, меня душил смех и страх.

— Молчи! Мы всё переделаем. — Она глубоко вдохнула и обвела меня взглядом. Её брови поползли наверх. — Это что такое? Срам какой!

В этот момент гвоздь, державший гирлянду на последнем издыхании, сдался. Зеленая предательница с зловещим шелестом упала на тётину шею и прикинулась боа. От неожиданности она резко дёрнулась — и венок из омелы, до этого мирно торчавший из декольте, провалился глубже.

— Да чтоб тебя… — прошипела тётя и запустила руку вниз, пытаясь его вытащить.

Я даже пискнуть не успела.

Резкое движение локтем — бах!

Стол, на котором стояли неубранные со вчерашнего дня коробки, поехал и с грохотом рухнул на пол. От удара он задел полку.

Полка качнулась.

Полка задумалась.

И с философским спокойствием рухнула на стеллаж с посудой.

Раздался звук, от которого у меня сжалось сердце: