Предатель. Он (не)достоин меня - Нина Авсинова

– Машенька, доченька моя, что произошло? – глажу её по спине, чувствуя, как она дрожит всем телом.

Маша так и стоит, уткнувшись мне в плечо, рыдая. Целую вечность, кажется. Минуты тянутся, как часы. Потом сквозь слёзы, прерывающимся голосом говорит:

– Мама, я… я… – пауза, – Я не буду там учиться! Мне не закрыть долги, мне не сдать сессию! Я не могу! Не могу больше!

Голос её срывается, переходит в истерический крик. Она начинает задыхаться от рыданий, цепляется за меня так, будто я единственное, что удерживает ее на плаву.

– Машенька, милая, успокойся, пожалуйста, – пытаюсь отстранить её, посмотреть в лицо, но она только крепче прижимается ко мне.

Помогаю ей стянуть куртку – она вся мокрая, холодная, пахнет снегом и сыростью. Трогаю лоб – горячий. Очень горячий. У нее температура. Господи, да она же больна!

– Машенька, у тебя жар, надо тебе лечь, – пытаюсь увести ее в комнату, но она даже не двигается. Стоит посреди коридора и рыдает так, будто весь мир рушится.

Руки у нее начинают трястись. Сначала немного, потом все сильнее. Тело сотрясает крупная дрожь. Она пытается что-то сказать, но слова не складываются, только какие-то бессвязные обрывки, всхлипы, стоны.

Паника накатывает волной. Такого я никогда не видела. Это не просто истерика. Это что-то большее. Это срыв. Настоящий нервный срыв.

– Машенька, дыши, дыши глубже, – беру ее за руки, они ледяные и трясутся так сильно, что я едва могу их удержать.

Хватаю телефон дрожащими руками и набираю скорую.

– Моей дочери плохо, у нее нервный срыв, ей девятнадцать лет, она не может остановиться, у нее температура и руки трясутся, – говорю быстро, стараясь не паниковать, хотя сердце готово выскочить из груди.

– Адрес?

Диктую адрес, отвечаю на вопросы, все время не выпуская Машу из поля зрения. Она медленно опускается на пол прямо в коридоре, сворачивается калачиком и продолжает рыдать. Сажусь рядом, обнимаю ее, пытаюсь согреть, успокоить, но ничего не помогает. Она вся какая-то маленькая, хрупкая, беззащитная.

– Скорая будет через десять минут, – говорит диспетчер.

Десять минут. Десять бесконечных минут. Сижу на полу, прижимая к себе дрожащую дочь, и не знаю, что делать. Как же я раньше не заметила? Как не увидела, что ей настолько плохо? Я ведь мать, я должна была видеть, чувствовать! Должна была настоять на своем, не дать Саше сломать ей жизнь. Но я промолчала.

Набираю Сашу. Не отвечает.

Чёрт! Где он? На встрече? Набираю еще раз. Молчание. Почему он не берёт трубку?

Наконец звонок в дверь.

Врачи. Молодой мужчина лет тридцати и женщина средних лет с усталым лицом. Они быстро входят, оценивают ситуацию профессиональным взглядом.

– Сколько это продолжается? – спрашивает женщина, доставая тонометр.

– Минут двадцать, может, полчаса. У нее температура, руки трясутся, она не может остановиться.

Они осматривают Машу, задают вопросы, на которые я отвечаю, пытаясь вспомнить все детали. Когда началось, что предшествовало, какие симптомы были раньше. Говорю про учебу, про стресс, про конфликты с отцом.

– Нервный срыв, – констатирует мужчина, обмениваясь взглядом с коллегой. – Нужна госпитализация. Мы сделаем укол успокоительного, но лучше положить ее в стационар на пару дней под наблюдение.

Киваю, не в силах произнести ни слова. Ком в горле мешает дышать. Они делают Маше укол, и постепенно рыдания становятся тише, дыхание ровнее. Она затихает.

– Вы поедете с ней? – спрашивает женщина-врач.

– Конечно.

Быстро собираю сумку – документы, телефон, кошелек.

Едем в больницу. Сижу рядом с Машей в машине скорой помощи, держу её за руку.

Снова набираю Александра. Не отвечает. Куда он пропал? Чёрт! Не берёт трубку в такой момент!

В приёмном отделении нас встречают медсёстры. Измеряют показатели – давление, пульс, температуру. Заполняют какие-то документы, задают вопросы. Отвечаю автоматически, все мысли о Маше. Господи, только бы с ней все было хорошо.

– Можно оформить в платную палату? – спрашиваю медсестру, молодую девушку с добрым лицом.

– Да, конечно, сейчас оформим. Вы подождите здесь, сейчас подойдет врач.

Сидим в коридоре на жёстких пластиковых стульях. Маша прислонилась ко мне головой, тихо всхлипывает. Глажу её по волосам, шепчу что-то успокаивающее, хотя сама на грани истерики.

Вдруг в коридор входит врач. На нем белый халат, маска закрывает половину лица, но глаза...

Эти глаза. Такие знакомые…

Врач идёт к нам, смотрит в документы, которые держит медсестра, потом поднимает взгляд на меня.

И замирает. Стоит и смотрит, не отрываясь.

Я тоже не могу отвести взгляд.

Я знаю эти глаза. Знаю так хорошо, будто видела их вчера, а не много-много лет назад.

– Таня? – голос приглушенный из-за маски, но такой знакомый, такой родной, будто я слышала его только вчера. – Татьяна Волкова?

– Максим? – шепчу я, не веря своим ушам. – Максим Смирнов?

Он медленно снимает маску, и вижу его лицо. Красивое, мужественное, с легкой небритостью, с теми самыми ямочками на щеках, которые появляются, когда он улыбается. Седина на висках придает ему благородства, морщинки в уголках глаз – следы прожитых лет, но это он.

Без сомнения, это он.

Максим. Мой лучший друг детства. Человек, которого я не видела столько лет! Тот самый мальчик, с которым бегала по дворам, делилась секретами под старой липой у дома, который защищал меня от нападок одноклассников.

– Это твоя дочь? – спрашивает он, глядя на документы в руках медсестры.

– Да, – выдавливаю я из себя, с трудом находя голос. – У неё нервный срыв.

Максим кивает, профессионально, собранно. Врач до кончиков пальцев, но в глазах читается что-то ещё.

Удивление? Радость от неожиданной встречи или просто шок от того, как причудливо переплелись наши судьбы?

– Я буду её лечащим врачом, – говорит он спокойно, уверенно, но замечаю, как на секунду его взгляд задерживается на мне, изучая черты моего повзрослевшего лица. – Не волнуйся, Таня. Мы ей поможем.

Глава 3

Глава 3

Палата небольшая, но чистая и светлая. Два окна выходят во двор, за которыми уже сгущаются сумерки. Машу укладывают на кровать у окна. Медсестра проверяет капельницу, что-то записывает в карту.