Это развод! Котикова будет мстить! - Ксения Маршал

Диаметрально противоположные. А думать, в каком порядке лучше бы их осуществить – вообще извращение. Лютое причем. И я держусь. Не бросаюсь убивать муженька, но и подальше от ее притягательной персоны держусь. Дурацкая любовь и дурацкие гормоны! А можно мне нейтрализатор? Антидот? Любую волшебную таблетку, короче, чтобы я не чувствовала себя в присутствии предателя такой беспомощно-разбитой.

– Я на работе. Зайди попозже, когда я закончу, – бросаю гаду холодно. И сама себе мысленно аплодирую от того, как отстраненно и равнодушно у меня вышло.

На тебе, выкуси, предатель! А нечего было посторонних женщин осеменять, когда жена честно ждала дома и таяла, как дура, от любви.

– Помнится, ты не особо переживала на этот счет, когда сбегала с предыдущего места работы, – Гордей опасно прищуривается.

Он стоит, сложив руки на мощной груди, возле самого входа в клинику. Прямо на коврике. В темном пальто и классических брюках, с каплями дождя, запутавшимися в темных волосах. Наверняка пахнет ветром, замшей и кедром – тем самым ароматом, который стал для меня родным и который я теперь невольно пытаюсь поймать в каждом проходящем мимо мужчине. Нас разделяет несколько метров и стойка администратора, а по ощущениям меня бьет разрядами, как от прямого контакта с дефибриллятором.

– А я учусь на своих ошибках! – вскидываю подбородок. – Любую неудачу рассматриваю, как жизненный опыт, – это я про нашу неудавшуюся семейную жизнь, если что.

Не знаю, распознает ли намек Леонов.

– В таком случае не советую приобретать этот негативный опыт прямо сейчас, – неверный благоверный переходит на рычание. – Тебе не понравится.

«Ах, он еще и угрожать мне будет!» – вспыхиваю. Вот же… гад! Слов приличных на него нет! Не могу поверить, что этот человек мне когда-то нравился. Что я всем сердцем любила его и рыдала ночами, впиваясь зубами в костяшки пальцев. Они тогда у меня все искусанные были, исцарапанные, как у дворовых хулиганов или кого похуже.

– Можно подумать, ты сможешь меня сегодня удивить, – хмыкаю.

А самой совершенно не весело. Потому что правда слишком тяжедая. Человек, которого я любила всем сердцем и доверяла, угрожает мне чем-то плохим. Как будто самое плохое между нами еще не произошло…

– Юля… – шипит.

Неприятно быть ненужным, да? Я вот точно знаю, что да.

– Юля, – на плечо вдруг ложится тяжелая ладонь. Демьян Миронович, непонятно откуда взявшийся, стоит рядом. В его голосе сквозит осуждение, в глазах – прямой укор. – Вам есть, о чем поговорить. Иди, тебя Света подменит, – начальник настоящий подталкивает меня к начальнику бывшему.

Ирония? Нет, злая насмешка – скорее так я воспринимаю все происходящее.

– А я была о вас лучшего мнения, – сообщаю Архипову, который на поверку оказался таким же предателем, как и все мужчины.

– Наступит время, и ты еще поблагодаришь меня, Юль, – серьезно говорит он. – Поверь. У меня тоже имеется кое-какой жизненный опыт. Мой кабинет в вашем распоряжении, – уже громче, для всех.

Гордей коротко кивает. Проходит вперед и останавливается – ждет меня. Грязь с его кожаных ботинок оставляет бурые следы на полу, но никому и в голову не приходит попросить Леонова надеть бахилы.

Делать нечего, иду. Не хватало еще, чтобы меня конвоировали, как преступницу какую. Демьян Миронович провожает нас до кабинета и ретируется. Я остаюсь один на один со своим главным кошмаром. Мужчиной, который сперва вознес на облака немыслимого счастья, а после безжалостно спихнул в бездну отчаяния.

Глава 4

Глава 4

Гордей

Спустя гребаные пять месяцев нахожу наконец Юльку и как с разгона в бетонную стену врезаюсь. Та, которой я верил и за кого благодарил судьбу, не просто вдруг исчезла, взбрыкнув на ровном месте. Она самым натуральным образом кинула меня, забеременев неизвестно от кого. Ясное дело, она сбежала.

– Какой срок? – требую первым делом, как только мой давний знакомый, Архипов, любезно оставляет нас в своем кабинете. Он же, к слову, и помог мне найти блудную женушку.

Я, как идиот, еще на что-то надеюсь. Хотя вроде бы и так понятно: будь это мой ребенок, Котикова жила бы дома, а не скиталась неизвестно где, отделавшись коротким сообщением: «Не ищи». Этот ее побег словно неоновая вывеска: «Леонов, у тебя рога!» Так что я теперь скорее Козлов или Лосев, а еще лучше – Олень. Именно этим парнокопытным я себя и ощущаю, находясь с беременной непонятно от кого женой в одном помещении. Не помогает даже то, что это довольно просторный кабинет с кучей пространства.

И все же даю Котиковой шанс. Я точно помню, когда и каким образом у нас случалась близость. И если поначалу мы были не очень-то осторожны, то в последний месяц не произошло ни единой осечки. Так что я абсолютно уверен, что сделать ребенка мы никак не могли.

Но вдруг Юлька к тому моменту уже беременна была, просто мы не знали? Вопрос про резоны побега в таком случае опущу. Бывает же, что у женщин мажет в определенные дни, и они не сразу осознают, что в положении. Может, это наш случай?

Быстро вычисляю в уме нужную цифру, благо еще во время учебы натаскали. Не знаю, чего я жду, чуда, наверное. Внезапно мне хочется, чтобы этот ребенок был нашим общим. Чтобы все случившееся оказалось недоразумением. Дебильной, несуразной, но все же неувязкой.

Юлька на мой вопрос оскорбленно прищуривается. Поджимает пухлые губы, вкус которых я выучил наизусть. Ее зеленые глазища полосуют, как лазеры. Грудную клетку рвет. Дышать невозможно.

– Двадцать две акушерских недели, – выстреливает в меня Котикова контрольным.

Ибо это ровно на четыре недели меньше, чем по моим расчетам. А значит, благоверная никак не могла сделать ребенка со мной. Еще это значит, что моя фамилия точно Олень. Не заметить, что делю жену с кем-то еще – для такого нужно феерическим парнокопытным быть.

В зеленых кошачьих глазах Юльки мелькает что-то. То ли ожидание, то ли триумф. Я сейчас не в том состоянии, чтобы адекватно разобрать. Изнутри долбит импульсами. Хочется крошить все вокруг, лишь бы выпустить ЭТО. Потому что держать в себе невыносимо. Гребаная сверхзадача. И чтобы сдержаться и не навредить беременной, приходится буквально окаменеть. Заковываю себя мысленно в непробиваемый кокон, ни единой эмоции не позволяю пробиться наружу. Пускай меня рвет изнутри, хрен я кому дам это увидеть.

– Поздравляю, – бросаю холодно