Дом трех сердец - Ольга ХЕ

Отец бы этого не одобрил. Он учил, что лишний груз замедляет и тянет на дно. Но я смотрела на них и понимала, что не смогу просто бросить их здесь, если придётся уходить.

Где-то справа раздался сухой, трескучий выстрел — не плазменная винтовка, что-то более лёгкое. И сразу за ним — короткий, оборвавшийся женский крик.

Я крепче сжала рукоять статуэтки.

Ночь только начиналась. И она обещала быть очень длинной.

Глава 2: Осада. День третий

Время утратило свой привычный ход. Оно больше не делилось на часы и минуты, а состояло из двух тягучих, вязких состояний: напряжённое бодрствование и тревожный, поверхностный сон. На третий день осады запах в нашем импровизированном убежище стал почти осязаемым. Густая смесь из немытых тел, страха, антисептика и застоявшегося воздуха. Роскошный лаунж-зал, который мы сделали своим штабом, превратился в лагерь беженцев. Дорогие диваны были сдвинуты, образуя баррикады и спальные места, а на ковре, где ещё недавно стояли столики с экзотическими коктейлями, теперь сидели и лежали люди с пустыми, измученными глазами.

Я стала их негласным лидером. Не потому, что я этого хотела, а потому, что больше было некому. В первые часы, когда мы перебрались из моей каюты в этот зал, объединившись с горсткой других выживших, я увидела в их глазах лишь парализующий ужас. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто сидел, уставившись в стену. Я поняла, что если не взять всё в свои руки, мы погибнем. Не от рук пиратов, а от собственной паники и бездействия.

Так родилась «Крепость». Так её прозвал Лео, тот самый парень, которого я спасла в коридоре. Наш сектор — три примыкающие к лаунжу каюты экипажа и сам зал — стал нашим маленьким островком сопротивления. Мы забаррикадировали все входы мебелью и сорванными со стен панелями. Единственный путь наружу — через вентиляционную шахту, решётку которой я вскрыла своим мультитулом.

Моё утро началось не с кофе, а с инвентаризации. Я стояла перед нашим «складом» — открытым мини-баром в углу зала. На полках, где раньше теснились бутылочки с дорогим алкоголем и экзотическими соками, теперь лежали наши скудные запасы. Несколько упаковок протеиновых батончиков из аварийных наборов, десяток пакетиков с орехами и, самое ценное, около двадцати литров бутилированной воды.

— Доброе утро, — Лео подошёл ко мне, потирая заспанные глаза. За эти три дня он из испуганного мальчика превратился в моего тень-адъютанта. Страх всё ещё жил в его глазах, но теперь в нём появилось что-то ещё — решимость. Он взял на себя роль моего помощника, и это давало ему цель.

— Утро не бывает добрым, пока мы здесь, — ответила я, не отрываясь от подсчётов. Нас было четырнадцать человек. По одному батончику и стакану воды на человека в день. При таком рационе мы протянем ещё неделю, может, чуть больше. — Сегодня выдаём по половине батончика и по сто миллилитров воды.

— Половине? — он нахмурился. — Алина, люди и так едва держатся. Вчера этот… Марк, уже пытался бунт поднять.

Марк. Мужчина лет пятидесяти, с брюшком и вечно недовольным лицом, считавший, что его статус «пассажира первого класса» должен давать ему привилегии даже здесь.

— Марк может считать что угодно. Моя задача — чтобы мы все дожили до прибытия спасателей, а не наелись до отвала сегодня. Спасатели могут прилететь завтра, а могут через две недели. Мы готовимся к худшему.

Я отсчитала семь батончиков и протянула их Лео.

— Разломи и раздай. Воду буду наливать сама. И следи за Марком. Если снова начнёт возмущаться, приведи его ко мне.

Он кивнул и пошёл выполнять приказ. Я же взяла мерный стаканчик из аптечки и приготовилась к самой неприятной части дня. Люди подходили ко мне по одному, протягивая пустые бутылки, кружки, сложенные вдвое листы бумаги. Я наливала каждому его жалкую порцию, глядя им в глаза. В их взглядах была мольба, обида, иногда — плохо скрываемая ненависть. Я была их тюремщиком, их единственной надеждой и объектом их фрустрации одновременно. Мне приходилось быть жёсткой, почти жестокой, подавляя в себе любое сочувствие. Стоило мне дать слабину, уступить плачущему ребёнку или умоляющей старушке лишний глоток, и вся наша хрупкая дисциплина рухнула бы. Отец учил меня: «Командир не может позволить себе роскошь быть добрым. Он должен быть справедливым».

Следующим пунктом был наш импровизированный лазарет, который мы устроили в одной из кают. Кира, девушка Лео, нашла в себе силы и стала моей незаменимой помощницей. У неё не было медицинского образования, но она обладала редким даром — умением успокаивать людей одним своим присутствием.

Сегодня у нас была новая пациентка — женщина по имени Елена. Во время одной из вылазок пиратов в соседний сектор в коридоре прорвало паровую трубу. Ей ошпарило руку. Ожог был сильный, кожа покрылась волдырями и начала чернеть по краям.

— Нужно вскрыть волдыри и обработать, иначе начнётся заражение, — сказала я, доставая из аптечки стерильный скальпель. — Кира, держи её. И говори с ней.

Я протёрла лезвие спиртом из разбитой бутылки джина — наш единственный антисептик. Елена закусила губу, её глаза были полны слёз.

— Потерпите, милая, сейчас всё сделаем, — зашептала Кира, поглаживая здоровую руку женщины. — Думайте о чём-нибудь хорошем. О доме. О саде.

Я работала быстро и точно. Короткий надрез. Из волдыря хлынула мутная жидкость. Женщина вскрикнула, её тело напряглось. Я промокнула рану куском чистой ткани, смоченным в том же джине. Елена зашипела от боли.

— Знаю, больно. Но это лучше, чем гангрена, — произнесла я ровным голосом. — Теперь придётся перевязывать каждый день.

Закончив, я выпрямилась. Запах палёной кожи и спирта ударил в нос. Это была реальность нашей осады. Не героические перестрелки, а вот это — грязь, боль и ежедневная борьба с инфекциями, голодом и отчаянием.

Во второй половине дня я запланировала вылазку. За эти дни я поняла, что сидеть на месте — верная смерть. Информация была так же важна, как вода и еда. Среди нас нашёлся Виктор — бывший инженер с грузового судна. Мужчина лет сорока, молчаливый и надёжный. Он знал устройство кораблей этого класса.

— Они контролируют мостик, — сказал он мне ещё вчера, когда я расспрашивала его. — Но получить полный контроль над системами жизнеобеспечения и, главное, над прыжковым двигателем, они не могут. На «Пилигриме» стоит