Эти вечные кости - Мэгги Ферн

раз, когда я усомнилась в нём. Не потому, что не верила, а потому, что история звучала слишком похоже на наш дом. На систему, которую он и его предки создали. Той ночью я сама каялась часами, пока ноги не подкосились, а разум не погрузился во тьму. Но сомнение осталось — утром, как сорняк, оно росло и разрасталось, пока не осталось лишь это гниющее сомнение, а сердце опустело от веры. Вскоре оно переросло в отвращение.

Бесконечные истории о монстрах терзали мои кошмары, но худшими среди них были люди — не сказки о потусторонних существах, которые, как говорили, были нашим наказанием от Бога.

Я начинаю думать, что, возможно, человечество и есть наказание миру. Со всей нашей порочной природой и наклонностями.

Несмотря на отрешённость от веры, сердце сжимается, когда я спотыкаюсь, падая тяжело — носок ботинка зацепился за пень. Я бы отдала почти всё, за миску костного бульона с тончайшей лапшой, которую готовит сестра Энн. Её даже не нужно было жевать — это было моё любимое блюдо в холодные ночи пустыни.

Вскоре после ухода я поняла: легко скучать по местам и вещам, причинявшим боль. Возможно, даже легче — из-за этой боли. Хотя временами это было страшно, это всё же был дом.

Мир вокруг меня качается, когда я снова спотыкаюсь, крик вырывается из моего горла, а руки тянутся к бедру. Острая, непрекращающаяся боль пронзает до костей. Вся нога пульсирует — от пальцев до места, где она соединяется с телом, — пока я откатываюсь от острого куска дерева, на который упала. Основание некогда могучего дерева обломилось так низко, что корни вырвались из земли. Сломалось.

Я не оглядываюсь, чтобы проверить, нет ли чьих-то глаз в лесу. Могу лишь надеяться, что не слишком оскорбляю какое-то скрывающееся в тумане существо своим непристойным видом, когда задираю юбки, обнажая окровавленное бедро. Рука дрожит, когда я собираюсь потрогать рану, но вовремя останавливаюсь. Пальцы и ногти настолько покрыты грязью, что наверняка заразят рану при первом прикосновении.

Ветер шевелит те немногие не спутанные пряди волос, что у меня остались. Как бы хотелось обрезать их до корней. Губы дрожат, когда я хватаюсь за юбки, кряхтя и пытаясь оторвать хоть кусок ткани, чтобы перевязать рану. У меня никогда не получалось терпеть боль — даже самую малую. То, от чего другие отмахивались, заставляло меня плакать и шмыгать носом. Но здесь нет времени на это.

Где-то вдали слышится журчание. Хотя я не могу сказать, приблизилась ли я к нему или отдалилась, бесцельно блуждая. Я встаю, шипя и морщась на каждом шагу. Кровь под платьем кажется хотя бы тёплой. «Светлая сторона» — полагаю.

Я иду дальше, и ещё дальше. Мысли блуждают так, что я почти не замечаю, как выхожу к бурлящему ручью. Деревья сгущаются настолько, что приходится пробираться сквозь них, чтобы выйти к берегу. Как только я это делаю, я бросаюсь к воде, колени стукаются о камни, когда я опускаюсь. Трачу неоправданно мало времени на то, чтобы отмыть руки, прежде чем сложить ладони и жадно пить, пытаясь опередить капли, ускользающие между пальцев.

Я пью, пока не чувствую тошноту — желудок одновременно раздулся и остался пустым. Пéред платья пропитан ледяной чистой водой, но я всё ещё хочу пить. Из страха не иметь ее снова.

Ручей течёт, совершенно равнодушный к моей беде, пока я двигаю камни в его потоке. Мне нужно двигаться; я знаю это, но не могу заставить себя встать. Я грязная, замерзшая и мокрая. Полностью не в своей стихии: голодная, окровавленная и готовая расплакаться.

Зубы впиваются в нижнюю губу, сдерживая слёзы, пока я запрокидываю голову, глядя на серое небо. Как будто само небо — или то, что за ним, — лично отвечает за моё нынешнее положение. Космос ли это, или некий злобный Бог с извращённым чувством юмора, я не знаю. Тёплые, солёные слёзы стекают по щекам, пока я смотрю, как птицы летают над высокими деревьями. Как проще было бы, если бы я родилась глупой птицей. Или с членом.

Кроме посвящений моего брата, им было легко — их обслуживали и о них заботились женщины. Им не нужно было искупать вину, как нам, потому что посвящения отнимали у них единственный реальный шанс на порочность. Они были младенцами, когда это происходило. Никто из них не помнил тех жутких событий.

Если бы я была мужчиной, я могла бы честно работать, чтобы оплатить проезд на корабле. Я была бы во власти капитана — да, но с большей частью достоинства. Я знала бы, как рыбачить и охотиться, как найти убежище и сражаться. Я могла бы сразиться с капитаном Фэйном. Я могла бы сразиться с ним той ночью — вместо того, чтобы бежать из единственного дома, который у меня был. Возможно, я могла бы убить его.

Моё внимание отрывается от неба. Эта мысль останавливает слёзы. Я жду, чтобы почувствовать хоть каплю вины, но грудь остаётся свободной от неё, когда речь идёт о нём. Размышления явно не ведут меня к добру, поэтому я с трудом встаю, преодолевая пульсирующую боль в бедре. Это чувство возвращается — тяжёлое, давящее на затылок. Словно, если обернуться достаточно быстро, я смогу поймать чей-то пристальный взгляд. Но я не оборачиваюсь — даже когда снимаю сапоги, морщась от запаха и мозолей на ступнях. Собрав в охапку столь же неопрятные юбки, я балансирую на каменистой почве, спотыкаясь на пути к воде.

Мои ноги выносливы — жизнь в пустыне вынудила их стать такими. Но там всё сухое, затвердевшее, колючее. Когда же они намокают, их стойкость исчезает. Кожа становится тонкой, как бумага, и каждый камень, словно нож, вонзающийся в подошвы.

Непристойный звук срывается с моих губ, когда ступни касаются ледяной воды. Грудная клетка сжимается, я задерживаю дыхание. Не знаю, зачем я это делаю — это ничуть не помогает, но я захожу глубже, размышляя, не вернуться ли на берег. И не возвращаюсь.

Всё моё нижнее бельё и одежда остались навсегда в Новом Эдеме. Я ушла без них — только в платье и сапогах, которые, скорее всего, даже не мои. Вода одновременно успокаивает и обжигает рану. Соски напрягаются под лифом платья, ткань внезапно становится раздражающе грубой, когда я приседаю. Зубы впиваются в губу, пока вода омывает самую чувствительную часть тела. Щёки пылают румянцем, пока я справляю нужду в воду. Почему именно это, из всех унижений, выпавших на мою долю в последнее